Наука Креста. Исследование о святом Хуане де ла Крусе - Эдит Штайн

Для понимания этого предложения и соотношения веры и созерцания необходимо вспомнить, что ранее говорилось об изобилии значений, которое неизбежно включает в себя слово «вера», также о многозначности «созерцания». Вера определяется как содержание Божественного Откровения и принятие содержания этого Откровения, в конечном итоге – любящая отдача себя Богу, о Котором говорит Откровение и Которому мы этим Откровением обязаны. Содержание веры дает материал для размышлений – для деятельности душевных сил в том, что мы приняли по вере, в образном представлении, разумном размышлении и волевой оценке. Плодом размышления является стабильное состояние любящего познания. Душа пребывает в спокойной, мирной, любящей самоотдаче в присутствии Божьем, которое она познала по вере, не размышляя о какой-то единичной истине веры. Плод размышления – «приобретенное созерцание». По содержанию переживания оно не отличается от веры в третьем значении, в значении «credere in Deum», верующем, любящем вхождении в Бога. Но, как правило, Хуан подразумевает нечто иное, когда говорит о созерцании. Бог может одарить душу темным любящим познанием Самого Себя и без предшествующего упражнения в размышлении. Он может неожиданно перенести ее в состояние созерцания и любви, «излить» на нее созерцание. Но и это не происходит без связи с верой. Как правило, этим награждаются души, подготовленные живой верой и жизнью по вере. Если же однажды этим состоянием будет охвачен неверующий, все же не принимаемое им до сих пор вероучение поможет ему познать, Кем он охвачен. И верная любящая душа из тьмы созерцания также будет искать убежища в надежной ясности вероучения, чтобы из него понять, с чем она встретилась. То, с чем она встретилась, – в основе своей нечто совершенно иное, нежели «приобретенное созерцание» и самоотдача Богу в чистой вере, содержание переживания которой совпадает с приобретенным созерцанием. Новое здесь – это охваченность ощутимым присутствием Бога или (в тех переживаниях Темной ночи, в которых душа лишена этого ощутимого Божьего присутствия) болезненная любовная рана и страстное желание, которые остаются, когда Бог покидает душу. И то и другое – это мистический опыт, основанный на том виде внутреннего присутствия, которое является внутренним прикосновением одной личности к другой в глубине души. Вера же и все, что относится к жизни по вере, напротив, основываются на внутреннем присутствии по благодати.

Противоположность ощутимого присутствия и ощутимого оставления души Богом в мистическом созерцании указывает также на нечто иное, что может служить для отличия этого от веры. Вера – в первую очередь дело разума. Даже если в «принятии» веры задействована воля, все же это остается принятием некоего познания. «Тьма» веры определяет некое своеобразие этого познания. Созерцание же – дело сердца, то есть сокровенной части души, а потому и всех ее сил. Присутствие и кажущееся отсутствие Бога ощущаются сердцем – в блаженстве или болезненной тоске. Здесь, на глубине, где душа находится полностью в себе, она ощущает и саму себя, и свое состояние. И до тех пор, пока она не очистится полностью, она мучительно ощущает себя полной противоположностью переживаемой святости присутствующего Бога. Так «Ночь» созерцания определяет не только тьму познания, но и тьму нечистоты и очищающие муки.

В вере и в созерцании Бог охватывает душу. Принятие откровенной истины происходит не просто по естественному решению воли. Весть веры приходит ко многим, но они не принимают ее. В этом могут участвовать естественные движущие силы, но бывают случаи, в основе которых лежит таинственная невозможность: час благодати еще не пробил. Благодатное внутреннее присутствие еще не наступило. В созерцании, однако, душа встречает самого Бога, Который ее охватывает.

Бог есть любовь. Поэтому охваченность Богом означает возгорание любви, если дух готов к этому. Для всего, что конечно (а это все движения, производимые в душе творением), любовь является ожигающим огнем. Если душа обращается к творениям, то отрешается от Божественной любви, но не может избежать ее. Тогда любовь становится ожигающим огнем для нее самой. Человеческий дух был создан как дух для непреходящего бытия. Это проявляется в неизменности, которую он приписывает своим собственным состояниям: он считает, что то, что однажды было для него установлено, должно остаться навсегда. Но это ошибка, поскольку в своем временном бытии дух подвержен изменениям. И все же в этой установке проявляется сознание того, что бытие духа восходит не ко временному, но укоренено в вечности. По своей природе он не может распасться, как нечто материальное. Но если он укрепляется в свободной самоотдаче в чем-то временном, то чувствует руку Бога живого, который по Своему всемогуществу может уничтожить его, спалить в ревностном огне отвергнутой Божественной любви или же оставить в состоянии вечного горения, как падших ангелов. Эта вторая смерть в собственном смысле была бы нашим всеобщим уделом, если бы Христос со Своими страданиями и смертью не встал между нами и Божественной справедливостью и не открыл путь милосердию.

Во Христе, в Его природе и свободном решении не было ничего, что противостояло бы Богу. Каждый момент Своего бытия Он проживал в абсолютной самоотдаче Божественной любви. Но, став Человеком, Он принял на Себя всю тяжесть грехов человечества, охватил их Своей милосердной любовью и укрыл в Своей душе: в «E^e venio» (Смотри, Я иду!), которым Он начал Свою земную жизнь и явственно обновил в крещении, и в «Fiat!» в Гефсиманс-ком саду. Так совершился искупительный огонь у Него внутри, в Его совершенном, длившемся всю жизнь страдании и в высшем его проявлении на Масличной горе и на Кресте, поскольку именно здесь исчезло ощутимое блаженство непрерывного единения с Отцом, чтобы Сын мог быть полностью отдан страданию и превратил это страдание в переживание абсолютной богооставленности. В «Consummatum est» («Свершилось!») (Ин 19, 30. – Прим. пер.) провозглашается конец искупительного огня, а в «Pater, in manus tuas commendo spiritum meum» («Отче, в руки Твои предаю дух Мой») (Лк 23, 46. – Прим. пер.) – окончательное возвращение в вечное, безмятежное любовное единение.

В страданиях и смерти Христа наши грехи были уничтожены огнем. Если мы принимаем это в вере и если в верующей самоотдаче принимаем всего Христа – то есть выбираем путь следования Христу и идем по нему, – тогда «через Свои страдания и Крест» Он ведет нас к «величию воскресения». Именно это и познается в созерцании: прохождение через искупительный огонь к блаженному любовному единению. Этим объясняется двойственный характер единения. Поскольку оно есть смерть и воскресение. После Темной ночи светит Огонь живой любви.

3. Величие Воскресения

§ 1. В огне Божественной любви

IОгонь живой любви,Как сладостно Ты ранишьМеня до глуби сердцасокровенной!Поскольку Ты уж не исполненболи,Сверши, если на то есть Твояволя, —Сорви покровы к встречевожделенной!

IIО счастие ожога!О раны той отрада!О ласковой рукиприкосновенье —Ты к вечной жизни путь,И всех долгов уплата,И смерть, и смерти в жизньпреображенье!

IIIО яркие лампады!В чьем сияньеБездонные сознания пещеры,Глухие и столь темные когда-то,В красоте беспримернойСоединившиеся воедино теплои светВозлюбленному посвящают.

IVКак нежно и с какой любовьюТы пробуждаешься в утробе уменя,Где сокровенно Ты обитаешь,совсем один…Дыханием Твоим сладчайшим,Блаженства исполненным иславы,Как нежно воспламеняешь Тыменя любовью!

I¡Oh llama de amor vivaque tiernamente hieresde mi alma en el más profundocentro!Pues ya no eres esquivaacaba ya si quieres,¡rompe la tela de este dulceencuentro!

II¡Oh cauterio süave!¡Oh regalada llaga!¡Oh mano blanda! ¡Oh toque delicadoque a vida eterna sabey toda deuda paga!Matando, muerte en vida hastrocado.

III¡Oh lámparas de fuegoen cuyos resplandoreslas profundas cavernas del sentido,que estaba oscuro y ciego,con estraсos primorescolor y luz dan junto a su querido!

IV¡Cuán manso y amorosorecuerdas en mi senodonde secretamente solo moras,y en tu aspirar sabrosode bien y gloria lleno,cuán delicadamente me enamoras!

Душа вырвалась из ночи. То, что в ней теперь происходит, намного сильней, чем можно выразить словами. Возгласы тоски «О!» и «Как!..» пытаются найти этому выражение. Поэтому святой колебался исполнить просьбу своей духовной дочери Анны де Пеньяло-са и объяснить эти четыре строфы. Он чувствовал, как недостаточен язык, чтобы объяснить нечто совершенно духовное и глубокое. Но через некоторое время он решил, что Господь «раскрыл его разум и наделил теплотой» и даже побудил его к этой работе.

«Некоторая теплота!» Действительно, возникает впечатление, что не только четыре строфы песнопения, но и все объяснение является вспышкой «Огня живой любви». Так и мы можем только со святой робостью приблизиться к этим Божественным тайнам в глубине избранной души. Но после того как завеса была однажды приподнята, об этом более нельзя молчать. Здесь перед нами то, о чем ни «Восхождение», ни «Ночь» – в том виде, в котором они дошли до нас, – не сообщают: душа у цели долгого крестного пути, в блаженном единении.