Охота Полуночника - Ричард Зимлер

— Пожалуйста! — закричал африканец. — Немедленно уходите!

Он дико размахивал перед собой руками так, словно отчаянно защищался от диких зверей.

— Но ты болен.

— Не выводите меня из себя. Уходите прочь. Я приказываю вам!

Поняв причину его страха, мама сказала:

— Послушай, Полуночник. Мы трое уже переболели ветряной оспой. Мы не сможем заразиться ею снова.

— Вы слишком близко подошли, миссис Стюарт. Заклинаю вас, уходите! Вон!

— Ты ведешь себя, как ребенок, — резко сказал папа чем довел Полуночника до слез.

Мы не могли найти выход из этой ситуации. Наконец, мама сказала:

— По крайней мере, не закрывай дверь и позволь нам приносить тебе еду.

Он неохотно согласился, и мама приготовила кальдо верде, наш местный суп из картофеля и капусты, отправив меня с подносом к Полуночнику. Я оставил дымящуюся тарелку на пороге, а затем отошел назад, чтобы он смог взять ее, словно я кормил раненое животное.

Когда я в ту ночь прокрался на цыпочках в комнату Полуночника, он уже давно спал.

Я уселся возле его кровати, думая, что мне делать. Я ужасно устал, поэтому, когда он повернулся на бок, я просто залез к нему под одеяло.

Я проснулся только на рассвете и увидел, что он сидит в углу на корточках, стуча зубами.

— Что ты там делаешь? — спросил я, садясь в кровати и зевая.

— Ты ослушался меня, — возмущенно заявил он. — Ты — гадкий мальчишка. Убирайся!

— Я не уйду, пока ты мне не скажешь, что с тобой.

Он промолчал, и я добавил:

— Пусть я состарюсь здесь, как бабушка Роза, но все равно не выйду из твоей комнаты.

— Ты… Ты ведь не можешь точно знать, что это — ветряная оспа. Твой отец сам говорил мне, что в Европе очень-очень бестолковые врачи.

Я засмеялся.

— Все, что мы говорим, так глубоко запоминается в твоей упрямой голове?! Моя мама знает, чем ты болен. Она не может ошибаться, когда речь идет о таких делах. Они волнуют ее больше всего на свете.

Он встал и покачал головой.

— Но, Джон, она все же может ошибаться. Вдруг я заболел какой-нибудь неизлечимой африканской болезнью. Ты мог подхватить ее, когда находился рядом со мной. Госпожа Рэйнольдс всегда говорила, что наши болезни приносят смерть европейцам, а господин Рэйнольдс застрелил нескольких больных оспой бушменов на краю поместья, не позволив мне помочь им.

Он пригладил рукой волосы и простонал:

— Я бы не помог тебе спугнуть Гиену, даже если бы убил себя.

Его оправдание так растрогало меня, что я почувствовал себя идиотом, не понимающим всей глубины его тревоги.

— Полуночник, — мягко сказал я. — Я всю ночь проспал с тобой в постели и не заболел. Значит, ничего опасного нет.

Он заплакал.

— Оставь меня. Пожалуйста…

Увидев, как он плачет, зажав руками голову, я не смог сдержаться. Я метнулся к нему и обнял. Он попытался прогнать меня, но я повис на нем, вдыхая горячий влажный запах его тела, пока он не поцеловал меня в макушку.

— Послушай, — сказал я. — Мы с родителями уже встречались с этим зверем и победили его. Он уже не сможет причинить нам вред.

Затем, после моих клятвенных заверений, что мама и папа будут проявлять осторожность и не станут прикасаться к нему, он спустился со мной в гостиную. Папа усадил его перед камином и похвалил за смелость. Мама подогрела суп, а потом внимательно следила, чтобы Полуночник справился с полной тарелкой.

В следующие дни Полуночник позволил маме смазывать его зудящие прыщи каждые несколько часов раствором оксида цинка, из-за чего он был с ног до головы покрыт розовыми пятнами. Когда он смотрел на себя в зеркало, то обнажал зубы, как леопард, и рычал, смеясь над своим видом.

В тот год Полуночник часто болел. Мы винили в этом туман, смешанный с дымом пятнадцати тысяч труб: когда он выпадал, то даже в пятидесяти шагах нельзя было ничего разглядеть.

Но бедный африканец болел и в солнечные дни. Он переболел крупом, фурункулезом, гнойным тонзиллитом, страдал от расстройства пищеварения, диареи и жуткой водянки нижних конечностей, от которой его короткие ноги опухли и увеличились почти вдвое.

Однажды на его правой щеке и горле появилась красноватая сыпь, напоминающая панцирь трехпалого краба, и поднялась температура. Потом он начал харкать кровью. Это могла быть скарлатина, но мы не были уверены, поскольку это тоже была детская болезнь.

Хотя мы не находили себе места от беспокойства, ни мои родители, ни Полуночник и слышать ничего не хотели о визите врача. Нас спасал только сеньор Бенджамин, аптекарь, который давал Полуночнику семена и отростки.

Я всегда считал сеньора Бенджамина мягким и в целом непримечательным человеком. Эта ошибочная оценка складывалась, я думаю, из-за его маленького роста, который, до моей встречи с Полуночником, был для меня олицетворением ничтожности, а также из-за проницательного взгляда. Казалось, что его карие глаза за стеклами овальных очков насквозь пронзают собеседника, что не могло понравиться парню с моим характером.

Однако когда Полуночник подхватил болезнь, похожую на скарлатину, сеньор Бенджамин проявил себя великодушным, педантичным и неутомимым лекарем. Я уверен, что ради спасения нашего гостя он бы просеял весь песок на пляже, чтобы найти нужную песчинку.

Когда у африканца спала сыпь и лихорадка, и он объявил, что хорошо себя чувствует, сеньор Бенджамин стал верным другом семьи.

Вдовец пятидесяти семи лет, он стал приходить к нам на ужин каждую пятницу, а папа нашел в нем друга, которого искал долгие годы.

Это знакомство оказалось очень полезным и для Полуночника: он не только получил личного врача и защитника, но и учителя. У Бенджамина в последнее время ухудшилось зрение, и лучшего помощника, чем Полуночник, ему было не найти.

Они не стали заключать договор, а просто ударили по рукам. Африканец должен был работать у аптекаря три года, четыре дня в неделю до обеда, — бушмен не был уверен, что сможет находиться в помещении дольше.

В свою очередь аптекарь обязался выплачивать ему небольшое, но постоянное жалованье. Через три года, если Полуночник пожелает, а сеньор Бенджамин не будет возражать, бушмен может стать полноправным партнером аптекаря, уплатив сумму, которая будет определена позже. Эту сумму согласится выплатить отец. Если Полуночник решит вернуться в Африку, никто не станет чинить ему препятствий.

Бушмен был очень доволен этим соглашением, а я, услышав эту приятную новость, закружил с Фанни по гостиной, ведь это означало, что наш друг остается с нами по меньшей мере на три года. Это было эгоистично с моей стороны, но я наделялся, что Полуночник, отыскав способ лечения оспы, передаст его на корабле, идущем в Африку, а сам останется с нами.