Сказочная древность Эллады - Фаддей Зелинский

Тут Геракл понял, что сын Земли из прикосновения к ней черпает новую силу; победив его и в четвертой схватке, он поднял его на воздух и держал его в железных тисках своих объятий до тех пор, пока он не испустил духа.

Ехать обратно было невозможно; поврежденный уже бурей корабль разбился о береговые утесы. Пришлось пловцам шествовать берегом через луга и пески; сколько тут Геракл поборол диких зверей и жестоких людей, мы перечислять не будем. Но вот они пришли наконец в страну, по-видимому, благоустроенную; по крайней мере, возвышавшийся на берегу моря алтарь свидетельствовал о благочестии жителей.

— Это — Египет, — сказали товарищи, — народ здесь умный и дельный, но не гостеприимный.

Действительно, пришедшие вооруженные люди объявили их пленниками и отвели к царю Бусириду.

— Как раз вовремя, — засмеялся царь, — будет кого принести в жертву Зевсу в его праздник.

— Зевс гнушается человеческих жертвоприношений, — ответил возмущенный Геракл.

Царь презрительно на него посмотрел:

— Мы, египтяне, все народы превзошли в благочестии, и ты хочешь нас учить?

— Ваше благочестие богам противнее, чем нечестие невежественных дикарей!

— Хорошо, продолжай! В награду за твою дерзость ты первый будешь заклан.

Геракл выждал минуту, когда его в узах подвели к алтарю; тогда он внезапно разорвал связывающие его ремни, убил безбожника-царя, освободил своих товарищей и, не тронутый пораженными ужасом египтянами, проследовал дальше.

В гавани они нашли финикийский корабль, который и доставил их на Крит. Исполнение самого подвига, ради которого он был послан, как он это и предвидел, не было для него особенно трудным. Царь Минос охотно предоставил в его распоряжение и сети и облаву, а потом, когда заверь был пойман, и корабль, на котором он переехал в Навплию, гавань Еврисфея. Геракл самолично отвел быка в царские стойла; но пастух, по неопытности и робости, его выпустил, и мы с ним еще встретимся.

В Тиринфе Геракла ожидала радость. Деянира привела его к колыбели, в которой лежал родившийся в его отсутствие его первенец Гилл (Hyllos). Но долго ею наслаждаться он опять не мог: Копрей не замедлил явиться и отправить его на новый, числом восьмой, подвиг.

— За югом — север: царь повелевает тебе доставить ему в Микены коней фракийского царя Диомеда.

«Странный приказ, — подумал Геракл, — похищение чужих коней у них входит в умиротворение вселенной».

Однако он повиновался. Проследовав через Истм в Фивы, он посетил старого царя Креонта и прежних своих друзей; затем двинулся дальше, вдоль Евбейского и Малийского заливов к Фермопилам и через эту теснину в Фессалию. Тут его принял радушно царь Адмет. Чтобы не омрачать его побывки, он скрыл от него постигшее его в этот день семейное горе; все же Геракл узнал о нем от его челяди. Состояло оно в следующем.

Аполлон, желая явить людям яркий пример очищения от пролитой крови, пожелал сам годичной службой искупить кровь змея Пифона, которого он убил, основывая свое дельфийское прорицалище. По его воле его отец Зевс отдал его в рабскую службу именно нашему Адмету. Это было хорошее время для фессалийского царя: его стада процветали под чудесным надзором бога, но и его самого он любил за его благородство и кротость. И он пожелал дать ему награду, какой еще ни разу не был удостоен смертный: спустившись в подземную обитель Мир, он уговорил Атропу отсрочить день смерти его хозяина.

— Согласна, — сказала Атропа, — Адмета минует Смерть, если в назначенный день его кончины найдется охотник умереть за него.

Аполлон принес царю это условие, и тот обрадовался, не подозревая, какое горе в нем таилось. Назначенный день наступил; кто согласится вместо Адмета променять свет солнца на безотрадную ночь обители Аида? Ни старик отец, ни старуха мать не пожелали остатком своих дней выкупить цветущую жизнь сына; согласилась это сделать молодая жена, царица Алкеста…

Мы ее уже знаем: это та самая дочь Пелия, которая, одна из сестер-Пелиад, не участвовала в невольном отцеубийстве. Как чистая, она могла оставаться в Иолке, и унаследовавший отцовский престол Акает со временем выдал ее за своего соседа, нашего Адмета.

Итак, Алкеста объявила, что согласна умереть за мужа. Пришедшая за душою Адмета Смерть увела с собою душу Алкесты, оставляя мужа в безутешной скорби. Теперь только он понял, какой горечью был отравлен сладкий дар жизни, принесенный ему от Атропы; он охотно бы отказался от него, но было уже поздно. И тем не менее он не только гостеприимно принял Геракла, но даже, чтобы тот не отказался от его гостеприимства, запретил рассказывать ему о том, какая жестокая потеря его постигла. Но исполнить это оказалось невозможным: нельзя было лишить челядь, боготворящую свою госпожу, права оплакивать ее смерть, а от челяди и Геракл узнал о случившемся. Он вполне оценил благородство своего хозяина, а так как ему, сыну Зевса, мир демонов был открыт, то он рассчитывал найти возможность вырвать Алкесту из цепких рук ее похитительницы Смерти. Его расчет оправдался, и он вернулся к Адмету, ведя за руку женщину, укутанную в густое покрывало.

— Сбереги мне ее, — сказал он ему, — она мне досталась в награду за тяжкий бой.

— Уведи ее к другим, — упрашивал его Адмет, — в мой дом уже не должна входить женщина после смерти моей Алкесты.

— Как? Неужели ты, человек еще молодой, предполагаешь всю жизнь провести вдовцом?

Адмет стал уверять его, что он до смерти соблюдет верность своей первой и единственной жене — и Геракл радовался при мысли, как приятно неузнанной Алкесте слышать эти слова. Наконец, кончая испытание, он сорвал с нее покрывало — и оба супруга вновь соединились для новой, уже ничем не омраченной жизни.

От своих хозяев Геракл узнал и подробности о конях Диомеда. Оказалось, что это были не обыкновенные кони, а чудовища, достойные своего чудовищного господина. Их ясли были забрызганы кровью: Диомед питал их человеческим мясом тех несчастных, которых судьба отдавала в его руки. При этих условиях и Геракл не считал возложенного на него подвига похищением чужого добра. Особой трудности он для богатыря не представлял: изверга-царя он убил, коней увел и доставил их Еврисфею.

Его наградой был второй сын, родившийся вскоре после его возвращения в Тиринф. Но почти одновременно с ним пожаловал и другой гость, гораздо менее желанный: Копрей. «После севера — восток, — возгласил он. — Царь посылает тебя в Фемискиру, что на Фермодонте, за поясом Ипполиты, царицы амазонок: он обещал его своей дочери, жрице нашей микенской Геры». И он ушел.

— Этот пояс, — спросила Деянира, — вероятно, золотой, украшенный самоцветными каменьями?

— Нет, это с виду простой кожаный пояс; но вместе с тем и победный талисман необычайной силы. И в этом приказе я опять узнаю Геру.

Все присутствовавшие пожелали узнать, как он понимает его. И он продолжал:

— Изо всех народов на земле только мы, эллины, соблюдаем заповедь Геры о равном браке. У нас хозяйство поделено поровну между мужем и женой: мужу — внешняя, жене — домашняя работа; муж — глава, но не господин семьи; у мужа — мужские, у жены — женские праздники, и перед богами и мужчина-жрец, и женщина-жрица чувствуют себя равными. У большинства народов женщина пребывает в рабстве у мужчины, и он имеет жен столько, сколько хочет. Есть, однако, и такой народ, у которого порядки обратные: это амазонки. У них власть принадлежит женщинам: они и пашут, и управляют, и воюют. С мужчинами они заключают лишь краткосрочные браки, чтобы иметь от них детей: раз в году в Фемискире празднуется общая свадьба амазонок с пленными мужчинами, — а затем у этих несчастных за кратким пылом любви следует долгий холод смерти. Гере оба излишества одинаково противны: и женщина-раба, и женщина-владычица. Но то, первое, для нас безвредно; народы, поработившие женщину, на войне бессильны, и не им нас, а нам их суждено победить, чтобы подчинить их со временем заповеди Геры. Напротив, амазонки — народ побеждающий: они идут с Дальнего Востока и уже покорили значительную часть Азии, всюду вводя свои мужененавистнические нравы. Видя в нас справедливо своих главных врагов, они даже с народами — поработителями женщин заключают коварные союзы против нас. И уже раз они переправились через Архипелаг и осадили Афины; и город Паллады пал бы, если бы его не спас Фесей. И всему виной могучий талисман победы, пояс царицы Ипполиты. Понимаете вы теперь, почему Гера требует его для своей жрицы?

— Постой, — спросил Иолай, — ты сказал, что Фесей спас Афины от амазонок? Как же это было?

Геракл покосился на Деяниру: «Не следовало бы мне это при тебе рассказывать, но уж так и быть, — сказал он с улыбкой. — Пояс царицы амазонок побеждает во всяком бою, но он бессилен против чар любви. Амазонки переправились через Архипелаг, нагрянули на Афины, осадили Акрополь; их твердыней была возвышающаяся против Акрополя скала, которую они посвятили своему богу-покровителю Аресу, почему она и поныне называется Ареопагом. Еще недолго — и Афины были бы взяты, и был бы у амазонок оплот в самой Элладе. Но у Ипполиты была среди амазонок любимая подруга, красавица Антиопа. Она приглянулась Фесею, молодому царю афинскому. Это бы еще ничего; но и амазонке приглянулся Фесей. Страшно стало Ипполите за свой пояс; она сняла осаду и увела свою рать обратно в Фемискиру».