Океанский патруль. Том 1. Аскольдовцы - Валентин Пикуль

Прохор Николаевич, в свою очередь, оставался для сына тем, кем был для него все шестнадцать лет, – служил примером его будущего. Лишь изредка в их отношения вкрадывалась грубоватая снисходительность, которая выдавала отцовскую ласку, и Сережка каждый раз принимал ее как заслуженный подарок за верность своей мечте.

Они прошли в каюту. Сели.

Прохор Николаевич спросил:

– Служишь?

Тряхнув головой, сын так же коротко ответил:

– Служу.

Он сидел прямо, обхватив колени узловатыми пятернями. На нем были надеты грязный тощенький бушлатишко с чужого плеча, короткие парусиновые брюки, из-под грубых флотских ботинок выглядывали серые байковые портянки.

Юноша сильно похудел, на его лице выделились скулы, глаза запали глубже, а посиневшие от холода руки (рябининская крепкая кость) были сплошь покрыты шершавыми цыпками.

Прохор Николаевич медленно перевел взгляд: на столе, под толстым стеклом, лежала маленькая фотография Сергея перед войной; круглолицый мальчик с пионерским галстуком сидел на стуле так же ровно и прямо, как сейчас: чистая фланелевая куртка, широко раскрытые пытливые глаза, в руках сына темным лаком поблескивает скрипка.

– Ты не хотел бы вернуться домой?

– Ни за что! – ответил он. – Ведь ты же знаешь: я всю жизнь мечтал о море. Не смотри на фотографию: весло держать удобнее, чем смычок скрипки… Вначале я даже пытался попасть на военный флот, но не приняли – молод! Что ж, здесь я не воюю, зато как-никак плаваю… Хотя, если говорить честно, воевать все равно хочется.

Сережка, помолчав, осторожно спросил:

– Отец, ты мог бы взять меня на свой корабль?

– Мог бы.

– Так возьми! Буду воевать под твоим командованием.

– Нет! Не возьму.

– Почему?

– Я стану требовать с тебя, как с родного сына, гораздо больше, чем с других.

– Ну, возьми… Возьми меня, отец!

– Не проси! – отрезал Рябинин. – Лучше скажи: ты хочешь есть?

Сережка смутился:

– Нет, спасибо!.. А впрочем, если найдется, поел бы немного.

Прохор Николаевич позвонил на камбуз. Кок принес обед. Сын ел много, торопливо, аппетитно чавкая, – сколько ни старалась Ирина, а есть аккуратно она его так и не приучила.

Зато корабельный кубрик за одну неделю приучил Сережку глотать все без разбору и как можно быстрее, чтобы не опоздать на вахту.

– Вас плохо кормят, – заметил Рябинин, наблюдая за сыном.

– Нет, не плохо. Но мне почему-то не хватает.

– Почему-то, – улыбнулся отец. – Ты кем служишь?

– Подвозчиком угля к топкам. Говорят, что, когда войдем в Атлантику, мне доверят стоять вахту около котлов… Ведь ты, отец, начинал так же, как я, – точно оправдываясь, сказал он.

– А я тебя и не укоряю, – серьезно ответил Прохор Николаевич. – Каждый из нашей семьи теперь будет делать полезное дело. Ты начинаешь свою жизнь неплохо.

Сережка отодвинул пустые тарелки.

– Я завидую тебе, отец: ты вышел в море, когда тебе исполнилось всего восемь лет.

– Я не так, как ты, – сказал Рябинин, – я по нужде пошел в море. Весной-то у нас, в Керетском стане, вербовщики собрались, отец нанялся рыбу для купцов ловить, ну и меня в зуйки определил. А дело у зуйка ясно какое: ярусы мальками оживлять, кашу варить да подзатыльники огребать. Мать-то моя плакала – каждый год на Мурмане шняки тонули, а отец молчал: все лишний рот из семьи долой! Ну и пошли… Около Святого Носа, где открытый океан начинается, меня причастили: стакан воды морской выпил, чтобы меня море не било. А заработали мы с отцом за все лето десять рублей, две бочки тресковых голов, да еще хозяин сжалился – дал мне рубашку. Так вот и началась моя жизнь морская, сынок…

Рябинин выдвинул ящик тумбочки, достал большую жестяную банку, в которой хранил табак. По краям банки были нарисованы рыбы, идущие косяком в мелкую сеть, а на крышке красовалась витиеватая надпись: «Мурманская сельдь. Лыткины. Отец и сын».

– Сколько я тебя помню, – сказал Сережка, – у тебя всегда была эта банка. Вот обожди, побываю в Ливерпуле и привезу тебе хорошую коробку для табака. Допустим, из палисандра. Говорят, он здорово пахнет!..

Закурив и дымя трубкой, Рябинин сказал, бросив банку обратно в тумбочку:

– Ведь это как раз те самые Лыткины, у которых я в зуйках служил… Перед самой мировой войной Лыткин-старший помер. Однажды с перепоя печень матики белой съел, так на следующий день волосы на голове выпали, глаза распухли, заживо гнить стал. Сын был у него, только что гимназию закончил. Вот он и принял в свои руки дела отцовы. Этим же летом в Балтийское море ушла шхуна, и я матросом на ней был. Мне тогда четырнадцать годков стукнуло. Привели мы шхуну в Ригу, и тут такое случилось, даже старики головами качали. На что отец был хорош, а сынок повершил: поставил шхуну в док, а нас обсчитал так, что без копейки остались. Проболтались мы неделю в городе, потом решили до Архангельска зайцами пробираться. Сели в поезд, а нас еще до Питера высадили. Разбрелись матросы – кто куда! И не знаю, то ли у меня характер был упрямее, то ли по северу я тосковал больше других, а только сплел я четырнадцать пар лаптей, как сейчас помню, и пешедралом до самого Архангельска махнул. Два месяца шел, а добрался…

Звонко ударили склянки.

Сережа встал:

– Мне пора на вахту.

– Ну, ладно, иди! Что передать матери?

Сережка, подумав, ответил:

– Скажи ей, чтобы не тревожилась и что я… счастлив. Мне сейчас хорошо, отец!..

Рябинин притянул к себе сына. Сережке показалось, что отец сейчас – наконец-то! – обнимет и поцелует. Но отец ощупал под бушлатом его мускулы, хлопнул сына по плечу так, что у того невольно подогнулись колени, и сказал:

– Будь сильным! Сильным и честным. – И погрозил ему пальцем: – Смотри у меня!

Жизнь учила веслом и винтовкой,Крепким ветром, по плечам моимУзловатой хлестала веревкой,Чтобы стал я спокойным и ловким,Как железные гвозди – простым.Вот и верю я палубе шаткой…

В зареве огней, скользя на рифленых площадках, подставляя грудь обжигающим сквознякам, Сережка ловко орудовал лопатой. Шесть огнедышащих топок беспрерывно глотали уголь. Он перекидал за вахту уже несколько тонн, а котлы все ревели, как голодные звери, и старшина кочегаров – жилистый чумазый человек в трусах и тельняшке – весело покрикивал:

– Разве так кидают?! Ровней, ровней!.. Колосник воздух любит!..

Ныли усталые плечи, похрустывало в позвоночнике, но радость не угасала, била ключом, и глаза светились – он стал кочегаром!..

– Эй, Рябинин! Хватит!.. Отдохни и воды напейся, а то свалишься, не выстоять будет вахту.

Юноша пьет из пузатого чайника мутную опресненную воду, подходит под раструб вентилятора. Тысячекрылая железная бабочка кружится над его головой, намахивая в жаркие корабельные недра кубометры солоноватого воздуха. Транспорт тяжело качается на океанской волне. Далеко отсюда до родного дома. Сережка пытается представить, что сейчас делает мать, вернулся ли с моря отец, думают ли о нем.

Я вышел к родному морю.И вот закачалась палуба,И влага – соленая, горькая —По жилам моим течет…

Утром, когда транспорт «Жуковский» выходил в Атлантический океан, антенна корабля уловила метеосводку:

«Ожидается шторм… Кораблям, находящимся в море… ожидается шторм… Направление ННО… Сила 10–11 баллов… Мелким судам укрыться в гаванях… Кораблям в море… шторм… шторм… шторм…»

Море потемнело, неестественно стихло. Волны, отяжелевшие и ленивые, сонно ворочались за бортом, заглядывая в иллюминаторы транспорта. Но когда Сережка сменился с вахты, уже появился какой-то чересчур резвый и острый ветерок, бойко рыскавший по закоулкам корабля.

Что-то очень тяжелое давило сверху, даже дым из труб не успевал рассеяться за кормой и густой пеленой осаждался на палубе, залепляя сажей стекла рубок. Матросы торопливо крепили груз, среди них, отдавая команды, бегал боцман. С высоты мостика капитан тревожно оглядывал море, заранее накидывая на голову отворот капюшона…

Позади транспорта плавно переваливался с волны на волну камуфлированный эсминец «Летучий», на бортах которого были нарисованы снежные горы.

Сережка спустился в опустевший кубрик и, не раздеваясь, лег на койку. Он долго ворочался на жестком пробковом матраце, переживая затяжное приближение шторма (первого шторма в его жизни), потом усталость взяла свое, и он заснул.

А циклон, свернувшийся около Шпицбергена в сильный тугой клубок, уже стронулся с места и начал быстро раскручиваться. Он сразу подхватил и порвал флюгерный конус, захлестнул корабли белой накипью и первым же гребнем волны жадно смыл с палубы незакрепленную бочку из-под машинного масла. Транспорт вздрогнул, качнулся, нырнул вниз, потом был выброшен наверх, и не прошло и часа, как все потонуло в плеске, вое и грохоте…

Сережка вскочил с койки. Сильный толчок отбросил его в сторону. Железная дверь захлопнулась с размаху так громко, точно выстрелила пушка. Юноша попытался встать на ноги, но его проволокло животом по палубе, и он ударился головой о рундук.