На неведомых тропинках. Шаг в пустоту - Аня Сокол

— Больше желающих присваивать песчаные стежки, полагаю, не было, — добавил падальщик.

— Желающие были, исполнителей не нашлось, — сказал водитель.

Зафыркал Невер, тряска не давала ему уснуть.

— С тех пор в игрища пределов восток не вмешивают, — закончил дух-советчик.

Машина сбавила ход. Визирг выругался. Явидь напряглась, змееныш притих. Я почувствовала, как внутри завибрировала тревожная струна. Переход. Второй за сегодняшний день. Первый прошел на удивление легко, меня больше беспокоила проходимость дороги из Заячьего холма с ее рытвинами и ухабами, чем голоса в голове. Я даже зажмурилась, хотя это не имело никакого смысла. Вот и в этот раз — тихий уговаривающий шепот, дезориентация, холод в кишках, тревога, и все. Non sit tempus окружающее источники, не агрессивно, я заметила это, когда еще шла по калиновой тропе. Нет угроз, нет желания броситься вон и бежать куда глаза не глядят.

Колеса почувствовали дорогу, машина пошла вверх и вывалилась на стежку. Холод схлынул, тревожные мысли, рождаемые в голове, нашептываемые голосами безвременья, затихли. Мы прибыли в Кощухино.

Машина съехала на обочину и остановилась. Я разжала руки. Захлопали дверцы, послышались резкие и отрывистые команды.

— Ждите здесь, — скомандовал водитель, дверь впереди открылась, впуская порцию свежего воздуха в кабину, и закрылась.

— Ага, сейчас. — Падальщик выбрался следом, взял меня за руку и потянул наружу.

Легкий ветер с другой стороны и очередное хлопанье дверцы — я поняла, явидь тоже не собирается отсиживаться в кабине.

Солнца здесь не было, от влаги раскисли не только дороги, но и все вокруг. Грязь вкусно чавкнула, когда я спрыгнула на землю. Ноги едва не разъехались. Я все еще ощущала порождаемую переходом тревогу.

Громкие, нисколько не скрывающиеся голоса. Не захват добровольно отданной стежки, а пикник на обочине. Уверенность, для которой не было никаких оснований. Я мысленно повторила слова падальщика. Это значило лишь одно — недостаток информации.

— Что происходит? — спросила я.

— Много чего, — ответила змея.

Я слышала их суету, движение, перекличку, иногда все перекрывали зычные команды вестника. Если бы такое происходило в преддверии Юкова, гостей бы уже ждал «теплый прием». Тут нас даже не встречали.

— Низшие, — прошипела Пашка.

Крики стихли, будто бы сами собой. Никто больше не произнес ни слова.

— Что? — требовательно прошептала я. — Во имя всех святых, скажите, что происходит?

Страх неизвестности — самый сильный страх. Теплая мужская рука обхватила мою ладонь, пальцы ободряюще сжались. И плевать, что пахнет он по-прежнему отвратно, я не одна — это главное.

— Они ушли, — прошептал Веник, — стежка мертва.

Так вот почему не отпускала тревога, non sit tempus сжималось. Поберково умерло. Если Кирилл ничего не предпримет, источник уйдет в безвременье, бумажная победа обернется пшиком.

Разговаривали вполголоса, как на поминках, шли медленно. Я крепко держалась за мужскую руку и шла следом за гробокопателем в глубь стежки, ощущая, как колышется безвременье.

— Видящий не стал рисковать, — в голосе падальщика послышалось одобрение, — он увел людей. Седой получил дорогу.

— Каждый судит по себе, — пробормотала Пашка. — Когда Поберково первый раз сменило хозяина, западники вырезали в нем всех: и стариков, и детей, и пленников. Видящий не ждал ничего другого от Седого.

Кто-то позади нас стал отдавать отрывистые команды. Зарычавшие двигатели оставленных машин стали отдаляться.

— Отрядам велено проверить стежку, — пояснил для меня Веник, — остальные вынырнут и встретят нас с другого конца перехода. Идем, — позвал он, — предпочитаю получасовую прогулку часовой тряске.

Мы шли по пустой стежке, бойцы проверяли дома, иногда слышалась бодрая перекличка, иногда ругань, пару раз выстрелы, но никого не убили и не положили тушкой к ногам Седого.

Западники были столь любезны, что вернули требуемое без боя. И хотя все знали, что не обойдется без сюрпризов, разворачиваться никто не собирался.

Я ничего не видела. Не видела брошенные дома, не видела пустые улицы, не видела осторожных, как стая гиен, брежатых. Я не видела. Мы шли. Дорога петляла меж холмов, то поднимаясь, то опускаясь. Ни падальщик, ни явидь не порывались сменить наше местоположение из отстающих в наступающие, предоставляя бойцам выполнять свою работу.

Один раз Пашку что-то насторожило, и они с Веником нырнули в проулок, оставив меня на углу одного из домов. Я стояла, упираясь ладонями в обшитую деревом стену, и вслушивалась в окружающий мир. Иногда мне казалось, что я слышу зов безвременья, а иногда он сменялся гулом в голове. Чужие голоса то приближались, то отдалялись. Я снова услышала выстрелы, но где-то впереди, на этот раз они закончились криками боли. Я замерла, но ничего подобного больше не повторилось.

Не буду врать, что было не страшно, одиночество в темноте не то состояние, которое я бы хотела продлить. Руки стали моими глазами. Стена была шершавой, дерево — старым, в кожу то и дело впивались занозы. Кусок обшивки чуть выше моей головы был смят от удара, вдавлен внутрь, доски треснули, ощетинились иззубренными краями. Чем здесь припечатали? Заклинанием? Или кого-то швырнули с такой силой, что сомневаться в том, что его жизненный путь окончился, не приходилось? И когда? Сегодня в Поберково некому оказывать сопротивление, некого расшвыривать по стенам. Мы с Заячего холма видели, как горело село, много ли выжило после, много ли ушло дальше на запад…

— Порядок? — спросил неслышно подошедший падальщик, беря меня за руку.

— Да. — Наши пальцы переплелись, и он потянул меня в сторону, чувство дезориентации усилилось. — А у вас? Где Пашка?

— Нормально, сейчас подойдет. — Гробокопатель вздохнул. — Ничего нормального на самом деле. Все это неправильно, слышишь? Седой перегнул палку. Так быть не должно.

— Жители ушли, чтобы их не убили?

— Да.

— Неужели это обязательно? Разве нельзя принести какую-нибудь клятву? Присягу новому хозяину, и жить себе дальше?

— Нет. Нельзя, — Веник скрипнул зубами, — можно переселиться из предела в предел, но это запомнят и не простят ни те, ни другие. И при малейшем подозрении… — Он многозначительно замолчал. — Урожденная нечисть предпочитает смерть вечному ожиданию удара в спину, только бывшие люди иногда решаются на смену хозяев. Я их понимаю, не для того они обманули смерть, чтобы принять ее здесь.

Пашка задерживалась, гробокопатель потянул меня за собой. Он часто оглядывался, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону всем корпусом.