Дом с золотой дверью - Элоди Харпер

с натянутой тетивой. Амара перебирает в голове все, что узнала от Фабии: сплетни хранятся в ее сознании, как белье в сундуке, причем те, что кажутся ненужными, лежат на самом дне. «Старый господин погиб в уличной драке. Его смерти желало немало людей. Да и почему не желать? Зная, какие у него были деньжищи». Амара думает о Драуке, о Симо, обо всех, кого Феликс убил, даже не прикасаясь к ножу. И она понимает. Феликс все-таки отомстил за смерть матери.

Амара не решается взглянуть на Феликса в ответ.

— Ты ошибаешься. — Она принимается крутить в руках грубо обтесанную фигурку богини. — Я не желала тебе зла. Когда ты купил меня, то сказал, что я похожа на Диану. Какой женщине не польстит сравнение с богиней?

По тому, как Феликс прищурился, Амара понимает, что он верит ей не до конца. Ей придется дать ему больше, дать то, что ближе к правде. Амара достает из потаенных уголков души стыд и выплескивает его на Феликса.

— Я такая же, как ты, Феликс, но все же мы два разных человека. Если бы ты смог со мной считаться, а не унижать меня, то никто на свете не был бы тебе так предан, как я.

Щеки Амары горят от искренних переживаний.

— Так вот что тебе нужно, — усмехается Феликс, словно за жестокостью можно скрыть краску, которая заливает и его лицо. — Как и все проклятые женщины, ты хочешь, чтобы мужчина притворился, что любит тебя. Ты ничем не лучше Виктории.

— Дело не в любви! — выкрикивает Амара, не в силах больше сдерживаться. — Думаешь, она меня хоть когда-нибудь волновала? — Она встает, и Феликс, повторяя ее движения, тоже отодвигает свой стул, так что они, разделенные столом, оказываются лицом к лицу. Амара наклоняется вперед, упираясь ладонями в столешницу. — Я могла бы нас обогатить, — произносит она. — Я и теперь могу это сделать.

Руки Амары дрожат под весом накопленной ненависти. Феликс тянется к ней, но она его отталкивает.

— Нет, — говорит Амара, делая шаг назад. — Я больше не рабыня. Заслужи.

Феликс холодеет от гнева.

— Думаешь, я не могу просто взять то, что мне нужно?

Амара поднимает руки и начинает перебирать пальцами кольца, подаренные Руфусом. Символ власти и силы патрона. Амара улыбается прежнему господину, наслаждаясь его беспомощностью.

— Думаю, ты не посмеешь.

Глава 17

Любовники боготворят нас из-за нашей красоты;

но стоит ей угаснуть, как они уже поглядывают в сторону;

и если мы заранее себя не обеспечим,

то в конце концов останемся всеми покинуты.

Теренций. Самоистязатель, реплика Вакхиды

Под весом волос, собранных на голове, у Друзиллы, вероятно, болит шея, но она и виду не подает. Служанка Талия укладывает косы госпожи в замысловатые узоры, время от времени останавливаясь, чтобы закрепить пряди. Друзилла умиротворенно смотрит в окно, выходящее в сад. Время перевалило за полдень, и в лучах солнечного света видно, как кружатся пылинки.

Волосы Амары уже уложены, шпильки, на которых держатся накладные косы, больно впиваются в голову. Помочь Амаре собраться Друзиллу попросил Руфус: ему очень хочется, чтобы Амара во время Флоралий оставила о себе хорошее впечатление, тем более что это ее первое появление на публике в качестве его любовницы. К тому же Руфус решил удивить Амару и ничего ей не рассказывать о предстоящем шествии, но Друзилла, к счастью, полагает, что сюрпризы — это удел детей.

— Ты уже видела повозку? — спрашивает Амара.

— Я на ней даже каталась, — отвечает Друзилла. — В прошлом году. Она принадлежит семье Квинта. Неужели ты никогда не видела шествия?

Амара качает головой. В прошлом году они вместе с Дидоной выступали в доме Корнелия, куда сегодня вечером отправятся Виктория и флейтистки. Виктория огорчилась, что у нее не получится посмотреть шествие, но Амара втайне этому рада. Неизвестно, что Виктория почувствует, увидев, как Амару торжественно провозят по улицам.

— Я на повозке никогда не ездила, — говорит она. — Даже не представляю, каково это.

Талия наконец справилась с прической Друзиллы и протягивает госпоже зеркало. Проверив, хорошо ли служанка выполнила свою работу, Друзилла кивает ей в знак того, что можно идти.

— Это ни с чем не сравнимо, — произносит Друзилла, когда они с Амарой остаются вдвоем. — Ты почувствуешь себя богом.

Женщины встают, чтобы в последний раз поправить друг другу наряды. Друзилла нежным движением приглаживает полоску красного шелка на плече у Амары. Руфус дал им поразительные платья. Они сшиты не из прозрачного шелка, но, прилегая к телу, выглядят отнюдь не так скромно, как предполагала Амара. Она заявила, что хочет непременно надеть подвеску с янтарем в серебре, первый подарок Руфуса. Его этот жест очень тронул, но он, однако, сделал все, чтобы каждый, взглянув на Амару, понял, как богат ее патрон: в ушах у нее жемчужные серьги, которые Руфус позаимствовал в семейной мастерской, на руках — серебряные браслеты, а тугие завитки волос усыпаны блестящими шпильками.

Но, несмотря на все это, Амара знает, что ее затмевает Друзилла. Первая куртизанка Помпеев облачилась в желтый шелк и подвела глаза золотой краской, которая ярко сверкает на фоне смуглой кожи. Амаре становится больно, но не столько от укола зависти, сколько от горечи за любовника. «Не будь я такой тощей, — думает она, — мы с Друзиллой были бы на равных».

Звуки труб, разливающиеся по жаркому полуденному воздуху, возвещают приближение процессии. Амара с Друзиллой сбегают в атриум и останавливаются у дверей. Шум становится все громче, к трубам добавляются пение и крики, и сердце Амары трепещет от нетерпения. Наконец гомон становится почти оглушительным: шествие, вероятно, остановилось прямо у дома Друзиллы. К удивлению Амары, Друзилла хватает ее за руку.

— Не волнуйся, — произносит Друзилла. Глаза ее открыты так широко, что Амара начинает сомневаться, не обращается ли подруга к себе самой.

Шум сходит на нет, но тишину тут же прерывают два трубных сигнала. Иосиф, эконом Друзиллы, открывает дверь. За ней возникает багряного цвета повозка, возвышающаяся на четырех золоченых колесах почти с Амару ростом. В повозку запряжена пара гнедых лошадей: бока их покрыты пеной, ноздри раздуты. Одна из них бьет по мостовой копытом и мотает головой так, что Амаре становится не по себе. Наверное, лошадь напугана окружающей суматохой.

Амара делает шаг навстречу толпе, и страх уступает место восторгу. Улица, наводненная женщинами, напоминает ей о Виналиях. Впереди, смешавшись с музыкантами, стоят изящно одетые, обвешанные венками горожанки; одна из них смеется, запрокинув голову, и горло ее на солнце отливает белым. За повозкой тянется вереница женщин победнее. Кто-то из них во все глаза смотрит