Странный приятель - Егор Дмитриевич Чекрыгин

них с избытком, раз уж им родня сумела офицерский чин купить. И уж в армию они точно не по приговору суда в составе каторжной команды прибывают.

— Смотри сам, — развел руками Бид. — Мое дело предложить. Денежной выгоды, конечно, от сопляка никакой не будет. Но сам подумай: в наших-то условиях не лучше ли иметь под рукой одного старательного парнишку, чем десяток богатеньких бездельников?

— И то правда, — как-то очень печально произнес полковник и вновь смерил капрала внимательным взглядом, словно верблюда или коня покупал. — Оу Дарээка, говоришь… Род в принципе известный. Генерал оу Когиир Дарээка тебе, капрал, кем приходится?

— Двоюродным прадедом! — отчеканил Ренки, пытаясь сделать спину еще прямее и убрать из голоса нотки самодовольства.

— Хе! Мой прадед под его началом служил. А за что на каторгу-то попал?

Ренки поведал свою историю.

— Офицера-ветерана прирезал, — с явным осуждением в голосе произнес полковник. — Вот это, парень, паршиво. Такой поступок тебя в глазах других офицеров не украсит. Я, кстати, про этого Аэдоосу слышал. Простолюдин, из зажиточных, офицерский чин купивший. Двенадцатый Гренадерский… Там потом еще какая-то история случилась неприятная. Не то карточные долги, не то заказные дуэли. Выперли его из полка, короче. Сволочь, говорят, этот Аэдоосу был редкостная. В офицерском собрании его только скрепя зубами терпели и дружить брезговали. Но вояка хоть куда оказался! Даже удивительно, как такой среди неблагородных родился… Насчет дуэлей был не дурак, да и в битве труса не праздновал. Под Туонси так вообще отличился. Уж не знаю, чего ему булаву не повесили, — заслужил по всем статьям! Видать, и впрямь этого Аэдоосу в полку сильно не любили. Но… сволочь сволочью, да зато своя! И посторонним его лучше бы не трогать… А ты, значит, сумел этакого ухаря, да кинжалом. Похоже, правдивые слухи ходят, что удача за вами бегает. Ладно, Бид, уговорил, беру. Мне чуток удачи тоже не помешает!

— Ты мне тогда на приятеля его приказ напиши. — Видать, лейтенант решил ковать железо, пока горячо. — Будет вместо него капралом.

— Да ты обнаглел, Лаарт, — делано возмутился полковник. — У тебя уже сейчас на два капральства три капрала… Хочешь четвертого? Куда ты их всех пристроишь?

— Доода давно сержантом делать пора, — спокойно ответил лейтенант. — Вакансия у тебя есть, а оружейник из него, сам знаешь, толковый выйдет.

— Своих людей и в порученцы, и в сержанты, да еще и на место оружейника пропихнуть хочешь? — всерьез удивился полковник оу Дезгоот. — Ты чего это затеял? Хочешь, чтобы в полку бунт начался, а меня доносами завалили?

— С кем надо, я уже договорился, — спокойно ответил Бид. — Могу дать гарантию, что ни бунта, ни доносов, ни других проблем не будет.

— Он договорился… Бид, — проворчал полковник, — ты бы хоть капрала своего постеснялся. А то у него и так глаза на лоб вылезли от того, как у нас тут чины раздают, и сомнения могут возникнуть, кто в полку командует.

— Ничего, — подмигнул лейтенант полковнику. — Ему кой-какие вещи знать полезно будет. А язык за зубами он держать умеет. Проверено уже! Разрешите идти, господин полковник? — Переходя с дружеского на официальный тон, лейтенант вытянулся перед полковником в струнку.

— Идите, лейтенант, — махнул тот ему рукой. — Капрала своего пока тоже заберите. Объясните ему, в чем будет заключаться его новая служба. Завтра на утреннем построении я официально оглашу приказы о переводах и назначениях.

Так жизнь Ренки сделала новый, весьма неожиданный поворот. К худшему это было или к лучшему? Сказать трудно.

Да, теперь он жил при штабе, по преимуществу вращаясь среди офицеров. И подчас ему казалось, что он опять попал в положение каторжника.

Пока Ренки был просто капралом, он мог надеяться хоть на толику уважения и защиту, которую дают ему его лычки в солдатской среде.

Если простого солдата практически любой унтер мог оскорбить или ударить кулаком либо палкой просто по собственной прихоти (это называлось: «Чтобы страх не теряли»), то капрал, как правило, был уже избавлен от подобного обращения, и подвергнуть телесному наказанию его могли только по приговору Армейского суда. А теперь…

Нет, офицеры в штабе не лупили Ренки палками… но иногда ему казалось, что лучше бы ударили. Пренебрежение и брезгливое снисхождение подчас ранят сердце полного честолюбия юноши сильнее, чем палочный удар.

В общем, если в своем капральстве он был… ну, по крайней мере, одним из главных людей, то при штабе, в обществе благородных офицеров, — не более чем серенькой солдатской скотинкой, может, и чуть повыше денщика, однако не настолько, чтобы запоминать его имя.

Зато Ренки очень быстро объяснили, что раскрывать рот в присутствии офицеров он может только по приказу. Но лучше прикинуться бродячим духом, которого не видно, и только результаты его деятельности могут быть замечены простыми смертными.

И действительно — лишний раз лучше не попадаться на глаза иным особам, чтобы не получить унизительного задания типа почистить сапоги или подмести пол в штабной палатке. Пусть капралу, да еще и порученцу полковника, этого делать и не полагалось, не все офицеры считались с подобными мелочами.

Так что жизнь капрала Дарээка при штабе полка вряд ли можно было назвать особо приятной. Но, к счастью, почти целый день Ренки бегал, выполняя поручения полковника. Тот, несколько раз проверив сообразительность и деловые качества своего подчиненного, начал поручать ему все более ответственные дела. Вот только не сказать, чтобы они были особенно интересными.

Пересчитывать обозное имущество или сверять запасы пороха и свинца, указанные в бумагах, с реальными… Писать под диктовку приказы и отчеты… Бегать по всему армейскому лагерю, передавая приказы или разнося письма полковника… Ей-богу, Ренки бы предпочел заняться муштрой, а лучше — еще раз сходить с Йоовиком в разведку, чем заниматься всей этой «штабной» работкой. Но, как он уже понял, в армии никто не спрашивает, чем ты хочешь заниматься. Тебе это сообщают в приказной форме.

Но были у него и другие обязанности…

— Я уже подчас начинаю стесняться спрашивать, не идет ли то, чем мне предстоит заняться, вразрез