Улыбка прощальная. Рябиновая Гряда (Повести) - Александр Алексеевич Ерёмин

на весь день, во время окон в расписании отсиживался в библиотеке за книжными стеллажами. Если уроков не было, забивался к толстой разбитной вдове Федосье Гагиной. Для учителя Павла Астафьевича у тетки Федосьи всегда находилась бутылка водки, на закуску маринованные опята. Паня пил, вздыхал о своей незадачливой жизни и пел о бродяге с Сахалина. Дочь тетки Федосьи Капка училась тоже в техникуме на нашем курсе, мы сидели с ней за одной партой. Тучная, в мать, она тяжело сопела, когда решала задачи, словно везла воз, и от нее всегда пахло потом. Мать и дочь ревновали Паню друг к другу, обе льнули к нему с утешениями, он спьяна не разбирал, которая укладывает его спать. Капка со слезами жаловалась мне:

— Что уж это Павел Астафьевич… Говорит, что меня любит, а сам…

Домой возвращался он поздно, среди ночи. Вяло разденется, кинет пиджак в угол, потужится стащить сапоги, чертыхнется и повалится так.

Денег он стал давать мне вполовину меньше прежнего. От серьезного разговора со мной увиливал. Как-то по дороге в техникум навалилась я на него с попреками, что бессовестно так жить.

— Как?

— Жена тебе Варя или нет?

— Еще что!

— Любил, видно, Эдой звал.

— Не помню.

— Варя говорит, взять обещал.

— Может быть.

— Иенза-то твоя?

— Пожалуй. Закон природы.

— А ведешь себя — одно беззаконие. Варе хоть бы слово молвил. Дальше-то как же?

Молчит.

С Варей завожу речь, как, мол, сошлись-то?

— Так… Портка стирал Павлу, рубаха. Приходил раз, приходил два. Водка угощал.

— Он тебя?

— Я. Жалел Павла. Одна ты, говорю. Он меня жалел. Ребенка, говорю, будет. Ладно, говорит. Девочка — Иенза будем давать имя, мальчик — Гаральд. И куда-то уехал.

Варя покачивает на коленях Иензу, слезы падают на розовое одеяльце и расходятся пятнами.

— Как же отыскала нас?

— Так… Много спрашивал. Начальник школа писал, милиция писал.

И ей говорю то же:

— Дальше-то как?

Один у нее ответ: слезы.

Наговорились, я сижу готовлю уроки, Варя с Иензой на руках топит печку. Кто-то робко стучится. Отворяю, девушка лет на пяток постарше меня тихо и смущенно спрашивает, не здесь ли живет Павел Астафьевич.

— Здесь, — говорю, — входите, только он вряд ли будет скоро. Может, что передать?

— Я к самому. Подожду.

Стул подвигаю ей, свежий «Огонек» подаю. Вижу, ей не до чтения. Подозрительно оглядывает Варю с ребенком. И мы на нее настороженно, с недоумением косимся. Некрасивая, с белыми бровями и ресницами, из-под платка выбиваются ржаные волосы. Почти теми же словами, что и Варя, спрашивает, не Таней ли меня зовут.

— Павел говорил мне о вас. Таня, говорит, у меня золотая.

Догадываюсь, что за гостья. Смех и горе.

— Это вы — Лаура?

Гостью будто жаром обдало: покраснела.

— В шутку он. А так меня — Соней зовут. Соня Пятова. А это? — она кивает на Варю. — Другая сестра, что ли?

Теперь я краснею, растерянно соображаю, как ответить. Лучше сразу начистоту:

— Панина жена это, Варя. Третью неделю у нас.

Соня стиснула обеими руками журнал и прижала к груди, словно хотела его разорвать. До сих пор я думала, что люди внезапно бледнеют только в романах. Лицо Сони вдруг словно посыпали мелом, губы искривились жалкой улыбкой.

— Какая жена? У него… Он сам говорил… — Оглянулась на Варю с ребенком: тут, не привидение. Выронила журнал, ухватилась обеими руками за угол Паниной койки, уронила на них голову и забилась с воющим плачем.

Иенза испуганно послушала и тоже заголосила. Слышу, и Варя начала подвывать. Со стороны подумать могли бы, что у нас покойник. Подаю Соне воды, успокойся, мол, что зря разливаться. Отталкивает локтем. Послушала этот хор, поглядела на ходики, говорю:

— Вы уж вот что: одни доплачьте, мне в столовую надо, талон на ужин пропадет.

18

Наскоро перехвативши мятой картошки с селедочным хвостом, бегу домой. Боюсь, наплачутся Панины соперницы и начнут куделю друг дружке трепать. Вхожу, Сони нет. Варя говорит, что та молча встала, утерлась и хлопнула дверью.

Паня ввалился близ полуночи. Спрашиваю, видел ли свою Лауру. Видел, говорит, около избы тетки Федосьи подкараулила.

— Теперь кого ждать? Джульетту?

Слышно, стаскивает сапоги, ворчит:

— Какой из меня Ромео. Агафью Матвеевну — и хватит.

— Обломов у которой пригрелся? Варя-то чем тебе не Агафья?

Молчит. Валится на койку.

Раздумываю, на какую он вдову Пшеницыну намекает? Уж не на Федосью ли Гагину? Или на ее Капку? Подкармливают, водкой поят…

Варя прожила у нас больше месяца. Припасы, что с собой привезла, кончились, карточек у нее не было, мне кормить ее нечем.

На станцию мы проводили ее вместе с Паней. На прощанье хотелось ей разжалобить его: плакала, просила поглядеть на дочку, звала в гости. Паня вымученно улыбался и бормотал:

— Чего глядеть. Поезжай, денег пришлю.

Идем обратно, выговариваю ему, что бессовестный он, беспутный.

— Любой тебя назовет подлецом — и прав будет. У Вари жизнь искалечена. Соня как помешанная…

Отговаривается: сами лезли.

— Хоть бы и сами. Мало ли что девке взбредет… Подумать должен. В университете учился, а живешь… не лучше Митьки Коршунова в «Тихом Доне».

— Сравнила.

— Вот так. Верно Аксен Петрович говорил, душой ты ни о чем не болеешь. Будто со стороны на все. Тебе хорошо— и ладно. С Гагиными путаешься. Эти уж и вовсе на обочине. Самогонкой промышляют. То-то от них трезвым ни разу не прихаживал.

— Угощают.

— А ты и рад.

Дня через два опять так же робко постучала к нам Соня Пятова. С красными исплаканными глазами она показалась мне еще более некрасивой и жалкой. Подвигаю ей стул и объясняю, что у Пани вечернее занятие.

— Хочешь чаю? Сушеных вишен заварю. Леденцы есть, по карточкам выдали.

Соня отказывается — не до чаю! — и садится опять у Паниной койки. С минуту молча теребит платок и вдруг жалобно говорит, что любит Павла Астафьевича и будет любить всю жизнь.

— Это уж окончательно. Я ведь сюда насовсем приехала. Там у себя место бросила, хорошее, в райисполкоме. Здесь на почту взяли. В ваш техникум поступлю.

— Что же долго не ехала?

Мнется. Нездорова была.

— По душам если… ребенка вытравила. Парнишечка был. Большенький уж. В живых, думала, не останусь.

Будто хлестнула она меня по сердцу.

— Как, — говорю, — на такое решиться могла! Дитё убить… Чем оно виновато? Ну что вы за глупые! Дался вам Павел. Липнете к нему, разум теряючи. Наверно, угощала тоже?

— Как же! Веселый он, как выпьет, чувствительный. Чтобы зря, лыко не вязать, этого не было, как следует все. И уезжал, как следует, писать обещал. Не писал, — так, может, дела,