История Энн Ширли. Книга 2 - Люси Монтгомери

Я объяснила цель нашего визита, и вдовы переглянулись

— Надо посоветоваться с Ребеккой Дью, — сказала тетя Шатти.

— Несомненно, — отозвалась тетя Кэт.

Позвали Ребекку Дью. Вместе с ней из кухни пришел огромный пушистый кот — серый, с белой грудкой и белым воротничком на шее. Мне ужасно хотелось его погладить, но, вспомнив предупреждение миссис Брэддок, я полностью проигнорировала кота.

Ребекка смотрела на меня без тени улыбки.

— Ребекка, — обратилась к ней тетя Кэт, которая, как я с тех пор поняла, не любит тратить слов даром. — Мисс Ширли хочет снять у нас комнату. Мне кажется, нам не стоит соглашаться.

— Почему это? — спросила Ребекка.

— Тебе прибавится хлопот, — объяснила тетя Шатти.

— Как будто у меня так много хлопот, — ответствовала Ребекка Дью.

Как хочешь, Джильберт, но у меня в сознании эти два ее имени слиты воедино, и я просто не способна сказать Ребекка. Однако вдовы зовут ее так. Не знаю, как у них это получается.

— Мы все трое в годах и отвыкли от общества молодых людей, — упорствовала тетя Шатти.

— Говорите за себя, — резко возразила Ребекка Дью. — Мне всего сорок пять лет, и руки-ноги мне еще не отказали. По мне, так очень даже хорошо, что в доме появится молодая женщина. И лучше, чтобы это была женщина, а не мужчина. Мужчина будет без конца курить… дом еще подожжет. Если уж вы решили сдать комнату, сдайте ей — вот вам мой совет. Но, впрочем, поступайте как хотите — дом ваш.

С этими словами она удалилась, и я поняла, что все решено. Однако тетя Шатти предложила мне пойти и посмотреть комнату — вдруг она мне не понравится.

— Мы хотим поселить вас в башенной комнате, милочка. Она поменьше комнаты для гостей, но зато в ней есть отверстие для трубы и зимой там можно поставить печку. Кроме того, из окна открывается красивый вид на кладбище.

Я была уверена, что комната мне понравится; одно название чего стоило — Башенная комната. Она и вправду оказалась чудо как хороша. К ней вела лесенка, которая ответвляется от площадки между первым и вторым этажом. Комната невелика, но, уж конечно, больше той жуткой комнатушки, которую я снимала в Кингспорте, когда училась на первом курсе. В ней два окна — одно выходит на запад, другое на север. А в углу, образованном башней, еще одно окно — трехстворчатое, под ним устроены полки, куда я поставлю свои книги. На полу лежат круглые плетеные коврики, а на кровати необыкновенной пышности перина, которую даже жалко мять. Над кроватью полог. Она такая высокая, Джильберт, что на нее можно забраться только по специальной смешной лесенке, которую днем задвигают под нее. Это капитальное сооружение капитан Макомбер приобрел где-то в заморских краях и привез домой.

Что еще? Прелестный угловой шкафчик с полками, застеленными белой бумагой с фестончиками, на дверцах которого нарисованы букетики цветов. На скамейке под окном — подушечка с пуговицей в центре, которая придает ей сходство с толстым голубым пончиком. В углу умывальник и под ним две полочки. На верхней едва умещаются тазик и голубой кувшин, а на нижней — мыльница и кувшин для горячей воды. Комодик с медными ручками, на котором стоит фарфоровая статуэтка, изображающая даму в розовых туфельках, зеленом платье, подпоясанном желтым поясом, и с красной розой в белокурых фарфоровых волосах.

Комната заполнена светом, который желтые шторы окрашивают в золотистый цвет, а на белых стенах трепещут живые гобелены — тени стоящих за окном тополей. Я почувствовала, будто нашла бесценное сокровище и стала самой богатой девушкой в мире.

— Во всяком случае, здесь ты будешь в полной безопасности, — заключила миссис Линд.

— Боюсь, что после Домика Патти мне здесь покажется тесновато, — сказала я исключительно для того, чтобы ее поддразнить.

— Выдумаешь тоже — тесновато! — фыркнула миссис Линд.

Сегодня я переехала в Саммерсайд со всеми пожитками. Конечно, мне не хотелось уезжать из Грингейбла. Сколько бы я ни жила вдали от него, наступают каникулы — и я опять дома, словно никуда и не уезжала. А когда приходит время снова его покидать, мое сердце разрывается от горя. Но я уверена, что в Звонких Тополях мне будет хорошо. Я всегда знаю: по душе я дому, в котором поселилась, или нет.

Из моих окон открываются великолепные виды — красиво даже старое кладбище, окруженное темными елями, к которому ведет огороженная с двух сторон дорожка. Из западного окна мне видна гавань и вся бухта, которую бороздят прелестные парусные яхты и большие суда, уходящие в неведомые дали. Какой простор для воображения открывают эти слова! Из северного окна видна кленовая роща, а ты ведь знаешь, что я всегда была древопоклонницей.

За кладбищем и за рощей — очаровательная долина, вдоль которой змеится красная дорога. По обе стороны ее разбросаны белые домики. Долина так радует глаз, что на нее не устаешь смотреть. А за ней возвышается мой голубой холм. Я назвала его Царем Бурь.

В своей комнате я наслаждаюсь полным уединением. Ты знаешь, как человеку иногда важно побыть одному. Моими друзьями станут ветры. Они будут вздыхать, и напевать, и завывать вокруг моей башни… белые ветры зимы… зеленые ветры весны… алые ветры осени… «Бурный ветер, исполняющий слово Его…» Меня всегда наполнял восторгом этот библейский стих.

Я надеюсь, любимый, что когда мы поселимся в собственном доме, там тоже будут дуть ветры. Интересно где он, этот пока незнакомый мне дом, в котором будет любовь, и дружба, и труд… и смешные приключения, над которыми мы сможем посмеяться на склоне лет? На склоне лет!.. Неужели мы когда-нибудь состаримся, Джильберт? Не могу себе этого представить.

Из левого башенного окошка видны крыши города, где мне предстоит провести, по крайней мере, год. В этих домах живут люди, которые станут моими друзьями, хотя я с ними пока незнакома. А может быть, и врагами. Ведь такие люди, как наши Пайны, встречаются повсюду, под самыми различными именами. Здесь, как я поняла, мне грозят неприятности от Принглов. Завтра начинается учебный год. Преподавать я буду геометрию! Ну, не смешно ли? Но, наверное, это будет не труднее, чем ее выучить. Остается только молить Бога, чтобы среди моих учеников-Принглов не оказалось математического гения.

Я пробыла здесь всего один день, но мне кажется, что я знаю вдов и Ребекку Дью всю свою жизнь. Они попросили меня называть их тетя Кэт и тетя Шатти. А когда я назвала Ребекку Дью «мисс Дью», она так и подскочила от удивления:

— Мисс кто?

— Дью, — кротко ответила я. — Разве вас не так зовут?

— Да, но ко мне уже столько лет никто так не обращался, поэтому я удивилась. Не надо называть меня мисс Дью. Я к этому не привыкла.

— Хорошо, Ребекка… Дью, постараюсь этого не делать, — пролепетала я, безуспешно попытавшись ограничиться Ребеккой, но все равно привесив Дью.

Миссис Брэддок не зря говорила, что тетя Шатти очень обидчива. Я наблюдала это в первый же вечер за ужином. Тетя Кэт в какой-то связи помянула день ее рождения:

— Шарлотте исполнилось шестьдесят шесть.

Случайно взглянув на тетю Шатти, я увидела, что она… не то чтобы разрыдалась — это слово предполагает какое-то бурное действие. Просто ее большие карие глаза заблистали влагой и она молча залилась слезами.

— Что с тобой, Шатти? — сердито спросила тетя Кэт.

— Мне… мне исполнилось только шестьдесят пять лет, — сквозь слезы проговорила тетя Шатти.

— Ну, прости меня, Шатти, — сказала тетя Кэт, и поток слез мгновенно иссяк.

Кот у них замечательный — с золотистыми глазами, дымчатой, как бы припорошенной мукой, спинкой и безупречной белизны грудкой. Тетя Кэт и тетя Шатти зовут его Мукомол, а Ребекка Дью называет Проклятый Котяра — она не любит кота, потому что в ее обязанности входит давать ему утром и вечером кусок печенки, отчищать старой зубной щеткой его шерсть с кресла в гостиной, куда ему запрещено ходить, но куда он все же прокрадывается, и отыскивать его вечером в саду, если он не приходит домой в положенное время.

— Ребекка Дью всегда терпеть не могла кошек, — рассказала мне тетя Шатти, — а уж к Мукомолу она питает особую неприязнь. Его к нам принесла в зубах собака миссис Кемпбелл — она тогда держала собаку. Видимо, собака понимала, что нести его к миссис Кемпбелл совершенно бесполезно. Господи, какое же это было жалкое создание! Мокрый, кожа да кости, весь дрожит. Надо совсем не иметь сердца, чтобы отказаться его приютить. Вот мы с Кэт и взяли его, но Ребекка Дью нам этого не простила до сих пор. Мы забыли, что к Ребекке нужен дипломатический подход. Нам надо было громко заявить, что мы его не возьмем. Не знаю, заметили ли вы… — тетя Шатти оглянулась на дверь, которая вела из гостиной на кухню, — …наш маневр, когда вы пришли снимать квартиру?