Повести и рассказы - Виктор Баныкин

На хвосте плота стояли девушки и хором кричали, будто их могли услышать на «Соколе»:

— Эй, заде-е-нет! Заде-е-нет!

— Что-то теперь будет? — сказала Женя, придерживая руками полосатый шарф, каким-то чудом державшийся у нее на голове, и зябко повела плечами.

— Видишь, как «Сокол» встал? Носом к берегу, — заговорил Илья и прикрыл девочку от ветра полой своего пиджака. — Плот хочет выравнивать.

«Сокол» и на самом деле шел полным ходом к берегу. А что, если стальные тросы не выдержат такую нагрузку? Вдруг они лопнут и пароход, подгоняемый волнами, выскочит на берег? Об этом, вероятно, думали не только стоявшие на вышке, а все, кто находился на плоту.

Но тросы выдержали, «Сокол» вовремя выровнял плот. Корма плота прошла от берега так близко, что Юрий успел разглядеть протоптанную в осыпях щебня дорожку, прижимавшуюся к меловому отвесному выступу горы.

Когда миновали перекат, Илья оглянулся и увидел Юрия.

— Ты… когда поднялся? — удивленно проговорил кочегар.

Женя тоже обернулась:

— Еще бы немножко — и корма… Я так… так переполошилась…

— А знаете, что нас спасло? — перебивая Женю, спросил Юрий. — Знаете, почему «Сокол» успел-таки оттащить корму от яра?

— А что? — Женя перевела свой вопрошающий взгляд с Юрия на Илью. — Что же такое?

— Новый короткий трос? — сказал Илья.

— Именно он! — кивнул Юрий. — Если бы не предложение Агафонова, сидеть бы нам на яру!

Женя посмотрела, все еще не без опаски, в сторону горы, о которую чуть не стукнулась корма, потом перевела взгляд на луну, с неудержимой, устрашающей быстротой катившуюся по мглистой промоине меж облаков.

— Вот несется… голова даже кружится, — вздохнула она, опуская взгляд. Вдруг она обратилась к Юрию: — А что там с Любой? Когда я увидела носилки, я прямо чуть не обмерла. Если бы не Илья, не знаю, что со мной и было бы! Это он меня сюда затащил. — Женя снова посмотрела на Юрия. — Ты что же молчишь? Или ей совсем худо?

— До свадьбы все заживет! — успокоил Женю Илья. — Люба у нас боевая. Она еще в пляс пустится, когда поправится.

— Она… ничего, лежит, — с трудом сказал Юрий.

— Но ее надо везти в больницу, — сказала Женя. — Ей надо гипс наложить на ногу. Когда у нас зимой одна девочка сломала себе ногу…

Илья не дал Жене договорить:

— А может, она только зашибла ногу? Лишь бы непогода к рассвету утихомирилась. На рассвете Девичье будем проходить, районное село, тогда в два счета переправим Любу на берег… Для Любы все сделаем, будь спокойна! — И кочегар, улыбаясь, потянул к себе конец шарфа, свисавшего Жене на плечо.

Шарф соскользнул с ее головы, но она не рассердилась, как того хотелось Юрию, наоборот — она весело засмеялась.

Юрий отвернулся, шагнул к лесенке.

— Юра, куда ты? — спросила Женя. — Юра, подожди!

Но он не отозвался. Вскочив верхом на затрещавшие перила, он стремглав скатился вниз и пошел прочь от вышки, куда глаза глядят.

«А я еще хотел адрес у нее спросить, чтобы переписываться, — с обидой думал Юрий, — а она… Ну и пусть! Пусть она… с Ильей переписывается!»

Вдруг кто-то тронул Юрия за руку. Он повернулся назад и столкнулся лицом к лицу с запыхавшейся Женей.

— Я еле догнала тебя! — с радостным смехом сказала девочка, поймав его руку.

Юрия точно качнуло.

— Женя! — одними губами произнес он и бережно сжал в своих руках ее холодную руку. — Я тебе сейчас на нее подышу.

Они стояли у одного из нежилых домов, в тени, но Юрий отчетливо видел лицо Жени с широко открывшимися большими глазами. Глаза были с такими яркими повлажневшими белками, что они, казалось, даже в темноте сверкали нежной белизной.

— Ты есть не хочешь? — нарушая молчание, прошептала Женя и достала откуда-то два больших круглых пряника. — Это я у Веры из чемодана взяла… Она только к чаю дает пряники, а я их так люблю грызть. На, ешь!

И Женя положила на ладонь Юрию пахнущий патокой пряник. Пряник был жесткий, как железо, но Юрию подумалось, что он никогда еще не ел ничего более сладкого.

— Вкусно? — спросила Женя и вдруг схватилась рукой за шею: — Ой, а я шарф на вышке обронила!

— Давай, я тебя до вышки донесу, — предложил Юрий. — Думаешь, не донесу?

— А зачем? Я и сама дойду. Я еще вот как умею! — Женя сорвалась с места и понеслась, перепрыгивая через бревна, громко и весело хохоча.

А Юрии стоял и смотрел ей вслед, не в силах сделать шага. И хотя с прежней силой завывал, посвистывая, ветер и между бревнами плескалась шипучая вода, ему почему-то было так хорошо, что не хотелось больше ни говорить, ни двигаться.

ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ

Жигулевские горы

На рассвете шторм стих, и утро наступило солнечное и безветренное. Присмирела и Волга. Ее мутные воды, бурые от песка, не осевшего еще на дно, текли спокойно, пронятые жарким светом. Там и сям мелькали кремовые шапки пены, словно это были какие-то невиданные водяные цветы.

Иногда «Сокол» обгонял целые деревья, вывернутые ураганом с корнем из земли.

Они медленно плыли вниз, доверчиво положив на ослепительно сверкающую гладь воды свои зеленые кудрявые головы.

На корме сидели Юрий и Геннадий. Только что была закончена внеочередная приборка судна, и ребята отдыхали, нежась на солнце.

Геннадий долго глядел на бойкую трясогузку, безбоязненно прыгавшую по стальному тросу, потом, повернувшись к Юрию, прикоснулся к его руке:

— Юрка, страшно вам было, когда на плот добирались?

— Не знаю, — чуть помедлив, с неохотой сказал Юрий и снова помолчал. — Надо было все время держать лодку так… так, чтобы она резала носом волны. А то бы ее в момент перевернуло. — И Юрий замолчал.

На продолговатом песчаном островке с редким кустарничком почти у самой воды неподвижно стояла на одной ноге-прутике большая серая птица.

Геннадий приподнялся с места, сказал:

— Цапля? Да?

— Она.

— Ну и ну, уродина! Впервые вижу живую цаплю.

— Генка, а чего ты не расскажешь о своей ночной вахте? — спросил, оживляясь, Юрий. — Говорят, ты тут один с вожжевыми управлялся.

На круглом лице Геннадия проступил яркий розовый румянец.

Он отвернулся.

Юрий окинул Геннадия внимательным взглядом и вдруг заметил на засаленных обшлагах гимнастерки товарища пятна масляной краски — зеленой и красной. Так вот кто, оказывается, выкрасил его весло! Поколебавшись, он решил не говорить Геннадию о своей догадке.

— Ну? — опять начал он как ни в чем не бывало. — Что молчишь?

— Нечего смеяться, — буркнул Геннадий, — а то полысеешь!

— Вот дуралей! — С мальчишеской неуклюжестью Юрий обнял Геннадия, как-то охотно и доверчиво приникшего к нему, и вдруг почувствовал себя намного старше приятеля. — Что же тут смешного? Я ведь тебя всерьез спрашиваю.

— Пусти, ну чего ты? — смущенно, стараясь казаться грубым, проворчал Геннадий, освобождаясь из объятий Юрия. — Ты лучше вот о чем скажи… что сказал врач Любе в Девичьем?

— Ничего особенного. «Не волнуйтесь, говорит, девушка. Месяца через полтора будете бегать». А она молчит. Она и дорогой все молчала. Только, когда мы уходить собрались, посмотрела на нас с Ильей и сказала: «Прощайте, ребята. Наверное, никогда уж больше не увидимся». — «Как так? Почему не увидимся?» Это Илья спросил. «А так, — говорит. — Я теперь не вернусь на «Сокол». Вот поправлюсь и попрошусь в пароходстве… чтобы на другое судно меня перевели».

— А… а почему?

В это время позади раздался голос:

— Греемся?

Юрий и Геннадий обернулись. У фальшборта стоял Агафонов с книгой в руках. Стоял и улыбался. И в каждой черточке загорелого лица его сквозила какая-то большая радость, которую прямо-таки невозможно было скрыть от других, даже если бы и хотелось это сделать.

— Греемся, богатыри? — опять спросил рулевой.

Его внимательный взгляд, перебегавший с Юрия на Геннадия, как бы спрашивал: «Ну как вы тут, помирились?»

— Сидим, — подтвердил Юрий. — Садись с нами, Миша.

— Можно и посидеть, — согласился Агафонов и опустился между Геннадием и Юрием на кромку борта. — Держи, Юрий.

Юрий неторопливо вытер о платок руки. Он бережно взял книгу, раскрыл ее и прочитал вслух:

— «Легенда об Уленшпигеле и Ламме Гудзаке и об их приключениях, отважных, забавных и достославных, во Фландрии и иных странах».

Геннадий приподнялся, чтобы взглянуть на книгу с таким причудливым и задорным названием.