Норманны. От завоеваний к достижениям. 10501–100 гг. - Дэвид Дуглас

Напряжение между христианским и исламским мирами в начале XI века, кажется, тоже спало. Византийский император Роман III (1028–1034) заключил договор с халифом Каира, и мусульмане открыли доступ к христианским гробницам в Иерусалиме[396]. Хотя после смерти в 1002 году в Кордове Аль-Мансура между государствами южной Испании шли бесконечные военные действия, тем не менее дух религиозной терпимости начал складываться и там. Христианские схоласты стремились воспользоваться расцветом исламской культуры в некоторых сохранившихся мусульманских государствах, а правители этих государств собственную безопасность возлагали на оплачиваемые армии своих соседей христиан, например Леона, Кастилии и Арагона[397]. Вне всяких сомнений, подобное положение вещей не могло просуществовать долго. Но оценить превращение, в которое норманны внесли столь явный вклад, можно по нескольким династическим альянсам того периода. Позже, когда угроза разрыва между западной и восточной Церквями стала весьма реальной, двое великих правителей, а именно Генрих I Французский и Генрих IV Германский, взяли себе в жены русских княжон из православного царского дома в Киеве[398]. Нечто похожее на ужас вызывает сообщение о том[399], что, чуть больше чем за 100 лет до первого крестового похода, правивший в Каире фатимидский халиф Аль-Азиз своей любимой женой выбрал девушку-христианку, сестру патриархов Александрийского и Антиохийского. Естественно, что в 1054 году у Византии были очень хорошие отношения с правившими в Палестине фатимидскими халифами.

Однако подобные случаи не должны затенять те трудности, которые лежали на пути достижения мирных отношений между христианским и исламским мирами, и даже между восточной и западной Церквями. Люди XI века были отлично осведомлены о последствиях всплеска распространения ислама в VII веке и о споре иконоборцев внутри Церкви в VIII веке. В различных христианских общинах естественным образом возникали значительные расхождения как в мировоззрении, так и в практике проведения богослужений{57}; кроме того, все еще не утихал уже много веков разрывающий Европу спор о природе Христа. Дополнения западной Церкви в Никейском символе вере по вопросу о Филиокве на Востоке воспринимали как оскорбление, а на Западе искренне негодовали по поводу использования на Востоке во время эвхаристии хлеба из дрожжевого теста[400]. Огромное количество литературы, посвященное этому и другим родственным вопросам XI века, свидетельствуют о том, насколько глубоко это волновало. Эти вопросы вовлекали в острые споры лидеров Церкви и разжигали эмоции простых женщин и мужчин. Простой люд (особенно на Востоке) очень беспокоился по поводу любых изменений в привычном для них ходе литургии, которую они научились почитать. Это значит, что к подобным дискуссиям невозможно относиться как к тривиальным или неважным. В XI веке они служили мощными стимулами к политическим действиям.

В частности, они отразились на актуальном вопросе о том, кому (после Господа) в Церкви принадлежит преимущество власти. То есть в общих чертах ситуацию можно представить так: Церковь Константинополя, хотя и уважала власть императора, утверждала, что доктрина должна определяться на Вселенском Соборе и что владычество над всей Церковью возлагается на 5 патриархий: Римскую, Константинопольскую, Александрийскую, Антиохийскую и Иерусалимскую. К сказанному они добавляли, что за Римом следует признавать не более, чем почетное преимущество. Против этого возражала папская доктрина. Она гласила, что право принимать отречение от признания папской власти и догмата пресуществления согласно regula fidei всегда принадлежало папскому престолу и что в этом смысле восточные патриархии, включая и Константинопольскую, должны полностью подчиняться Риму[401]. Эти претензии в категоричной форме выдвигались и ранее, и с ними часто соглашались. В годы могущества Византии при македонских императорах, в тот период, когда папский престол был местом римских распрей и споров немецких королей, эти притязания частенько игнорировали, но о них стали заявлять вновь, с еще большим утилитарным акцентом, когда папство, при участии норманнов, сделало шаг к политическому могуществу.

Разумеется, затронутый вопрос имел серьезные последствия. Если почетное преимущество Рима провозгласили на Западе символом Веры, то его опровержение могло стать причиной не только раскола, но и ереси. Римские притязания на власть неминуемо отразились и на лояльности многих диоцезов, особенно упомянутых в Magna Graecia. Нельзя также забывать, что в период иконоборчества в VIII веке Константинополь присоединил к себе многие епархии на юге Италии, и для Рима они были потеряны. Однажды их, возможно, удастся вернуть. Безразличными к затрагиваемым вопросам не могли остаться и светские владыки. Немецкие правители долгое время имели возможность контролировать папство настолько тщательно, что теперь им было трудно смириться с тем, что привилегии папства оспаривал кто-то еще. На Востоке ситуация была еще более определенной. Там за императором признавали гораздо более возвышенные церковные права и обязанности, чем за любым другим светским властелином. Следовательно, все дебаты между восточной и западной Церквями, а также любые церковные споры, которые могли повлечь за собой военные действия на территории Византии в южной Италии, напрямую касались и его. На деле же он столкнулся со всеми этими спорами как раз в тот момент, когда его собственной Империи грозила смертельная опасность со стороны исламского мира.

Норманны находились в самом центре событий, повлиявших на будущее всей Европы. Они принимали активное участие в укреплении позиций Папы против всех патриархов и императоров — как западных, так и восточных. Свои завоевания они направили в ту область южной Италии, где находились диоцезы, самым непосредственным образом связанные с конкурирующими между собой интересами Рима и Византии. Не знающие границ амбиции норманнов подтолкнули их — как раз в то время, когда Рим бросил вызов Константинополю, — начать атаку на Византийскую империю. В эти же годы на Сицилии они вели войну, которую можно назвать выпадом христиан против мусульман. Во второй половине XI века норманны имели значительное, а иногда и решающее, влияние на рост напряжения между Римом и Константинополем и на усиливающуюся неприязнь между христианским и исламским мирами.

Поддержка, которую Папа Бенедикт VIII оказал норманнам в их первом походе на Италию как раз в тот момент, когда Мелес из Браи поднял мятеж против греков, вполне возможно, была связана со спорами Рима и Константинополя за епархии в Апулии. Однако стабилизации ситуации способствовало то, что в битве при Канне норманны и их союзники потерпели поражение, и в 1025 году патриарх Константинопольский вместе с императором Василием II предложил Папе Иоанну XIX, брату герцога Тускулумского, урегулировать все спорные моменты между Римом и Константинополем. Патриарх Константинопольский внес следующее предложение: «С согласия Папы, Церковь Константинополя может на своей собственной территории, как Рим в мире в целом, называться и считаться всемирной»[402]. Эта формула, хотя осторожная и расплывчатая, при всех политических обстоятельствах была довольно великодушной, и Папа Иоанн XIX мог бы даже с ней согласиться, если бы не одно обстоятельство: к северу от Альп существовала сильная партия, которая непреклонно настаивала на приоритете папского престола. Папа получил интересное письмо, в котором говорилось, что он как «всемирный епископ» должен действовать решительно, и подчеркивалось, что «хотя Римской империей… в различных местах сейчас правит множество скипетров, власть соединять и распускать на земле и на небе принадлежит одному magisterium Петра»[403]. Письмо и вправду весьма примечательное, и его авторы тоже достойны внимания. Авторами были Вильгельм из Вольпиано, аббат монастыря св. Бенина в Дижоне, и аббат монастыря Фекан, где он примерно в течение 20 лет способствовал возрождению норманнской Церкви.

После вступления на престол в 1049 году Папы Льва IX папство с новыми силами стало отстаивать свои притязания, и норманны снова оказались конструктивными участниками последовавших конфликтов. Здесь, как и во многих других вопросах, Льва IX вдохновлял кардинал Гумберт де Сильва Кандида, который проявил себя не только как самый ярый сторонник папского господства на Западе, но и как самый страстный защитник прав Папы на Востоке. Возможно, что именно по его совету Лев IX нанес тогда так много визитов в диоцезы на юге Италии и в 1050 году собрал два церковных Собора: в Салерно и Сипонто. Однако еще более значимым стало удивительное назначение Гумберта архиепископом Сицилии, ибо в тот момент Сицилия находилась в руках мусульман и ее Церковь являлась частью Византии, а не Рима. В эти годы, особенно после передачи в 1050 году Беневенто Папе, Лев IX начал оказывать норманнам сопротивление, и так как вперед норманны продвинулись за счет греков, то естественно, что императорский наместник Бари Аргирус вынужден был одобрить политику Папы.