Дочь хранителя тайны - Ким Эдвардс

Матовые окна ванной приглушали солнечный свет. Нора подошла к раковине, развязала шарф, сняла шляпу и внимательно оглядела себя в зеркале. Темно-зеленые глаза, светлые, примятые волосы, беспокойное, осунувшееся лицо в испарине, на щеке припух укус. Прикусив губу, она попыталась представить, какой видит ее Дэвид. И вообще – кто она, женщина, которая хочет походить на Кэй Маршалл и на друзей Бри одновременно, которая как шальная мчит к реке и нигде не находит себе места? Что из всего этого видит Дэвид? Наверняка в его глазах она не такая, какой сама себя знает. И не такая, какую он когда-то полюбил. Да и сам он, Дэвид, который вечерами возвращается домой, аккуратно вешает пиджак на спинку стула и резким движением раскрывает вечернюю газету, совсем не тот человек, за которого она вышла замуж.

Она вытерла руки и пошла за льдом для распухшей щеки. Распотрошенное осиное гнездо висело под карнизом гаража, приземистый «Электролюкс» стоял на дорожке у дома, соединенный с выхлопной трубой автомобиля сверкающей серебряной пуповиной гофрированного шланга. Нора представила, как Дэвид приходит домой – а ос во дворе больше нет, задний двор красиво украшен и весь прием распланирован до мельчайших деталей. Она надеялась, что он будет приятно удивлен.

Все, пора ехать за Полом. На крыльце кухни Нора задержалась, роясь в сумочке – разыскивала ключи от дома. Вдруг странный шум на дорожке заставил ее поднять глаза. Что-то гудело, и сначала Норе показалось, что это осы вырвались на свободу. Но в чистом голубом воздухе было пусто. Гудение превратилось в шипение, запахло горящей электропроводкой. Нора медленно, изумленно осознала, что все это исходит от пылесоса. Она торопливо сбежала с крыльца, туфли громко стучали по битумному покрытию дорожки, рука тянулась вперед… и тут пылесос взорвался. Он пролетел над газоном и с такой силой шарахнул о забор, что одна штакетина сломалась. Синий агрегат упал среди рододендронов и остался лежать, источая жирный дым и поскуливая раненым зверем.

Нора окаменела с вытянутой рукой, застыла, как на снимке Дэвида. Пытаясь сообразить, что произошло, обвела взглядом двор. Рядом с машиной валялась вырванная выхлопная труба. Картинка сложилась: в неостывшем моторе пылесоса скопились пары бензина, и он взорвался. Нора подумала о сыне с его аллергией на пчел, о мальчике с чудесным голосом флейты, который мог пострадать, если бы оказался дома.

Из дымящей трубы выползла и улетела оса.

И это почему-то доконало Нору. Столько труда, изобретательности, а осам все нипочем? Она ринулась через газон, решительно открыла пылесос, сунула руку в клуб дыма, вытащила бумажный пакет, набитый пылью и насекомыми, швырнула на землю и затопталась на нем в безумном танце. Пакет разорвался с одного бока, из него выскользнула оса. Нога Норы безжалостно накрыла ее. Она сражалась за Пола – и за саму себя. «Ты боишься перемен, – сказала Бри. – Почему ты не можешь просто жить?» Жить, да, но кем ей при этом быть? Нора весь день размышляла над тем, кто она. Когда-то ответ ей был известен: она – дочь, студентка, телефонистка. Простые, понятные роли. Затем она стала невестой, молодой женой, матерью – и вот теперь поняла, что всего этого слишком мало, чтобы вместить опыт ее жизни.

Даже когда стало ясно, что живых ос в мешке не осталось, Нора продолжала с сосредоточенным бешенством плясать на месиве. Что-то происходило не только в мире, но и в ее сердце. Той ночью призывной пункт в университетском городке сгорел дотла, и, пока в теплой весенней тьме цвели жаркие языки пламени, Нора видела во сне ос, пчел и больших ленивых шмелей, парящих над высокой травой. Завтра она купит новый пылесос, ничего не говоря Дэвиду, отменит пошив фрака для концерта Кэй и согласится на работу в туристическом агентстве. Приключения и красивая жизнь, да-да, к тому же своя.

Все это будет, но в тот момент она не видела ничего, кроме движения собственных ног и мешка под ними, медленно превращавшегося в грязную кашу из жал и крылышек. Вдалеке бушевала толпа демонстрантов. Рев голосов, ширясь, катился по улицам и долетал до Норы. Кровь стучала у нее в висках. То, что происходило там, у них, происходило и здесь, в тишине за ее домом, в тайных закоулках сердца: переворот, взрыв, нечто такое, после чего жизнь никогда не бывает прежней.

Единственная оса, пожужжав над пламенеющей азалией, гневно унеслась прочь. Нора сошла с измочаленного мешка. Уже абсолютно трезвая, ошеломленная, она пересекла газон, нащупывая в кармане ключи, села в машину и поехала забирать сына из школы, как в любой другой день.

II

– Пап? Папа?

Услышав быстрые, легкие шаги сына на лестнице гаража, Дэвид оторвал взгляд от фотобумаги, которую только что положил в проявитель, и крикнул:

– Секундочку, Пол!

Раньше чем он успел это произнести, дверь распахнулась. В темную комнату ворвался белый день.

– Черт! – Дэвид беспомощно смотрел, как стремительно чернеет бумага и пропадает изображение. – Черт возьми, Пол! Я же сто, двести, тысячу миллионов раз говорил: не входить, когда горит красная лампочка!

– Прости. Прости, папочка.

Дэвид сделал глубокий вдох и успокоился. Полу всего-то шесть лет, а сейчас, в дверном проеме, он казался совсем маленьким.

– Ладно, парень, ничего. Входи. Извини, что накричал.

Дэвид опустился на корточки, и Пол нырнул к нему в объятия, на секунду прижался головой к плечу отца; недавно подстриженные волосы мягко кольнули Дэвида в шею. Пол был подвижный как ртуть, сильный мальчик, внимательный, спокойный, доброжелательный. Дэвид поцеловал его в лоб, жалея о своей несдержанности и чисто профессионально удивляясь изящному совершенству маленьких лопаток, раскрывавшихся под слоем кожи и мускулов, точно крылья.

– Ну? И что за срочность? – спросил Дэвид, отстраняясь от сына. – Что за важное дело испортило мои снимки?

– Папа, смотри! Я сам нашел!

Он разжал кулачок. На ладони лежало несколько плоских камешков размером с пуговицу – тонкие диски с дырочкой посередине.

– Красота, – сказал Дэвид, взяв в руки одну из находок. – Где?

– Мы с Джейсоном вчера шли на ферму к его дедушке. Там ручей, и надо ходить осторожно, потому что прошлым летом Джейсон видел там медянку, только сейчас для змей холодно, вот мы и шли по ручью, а прямо на берегу я нашел камешки.

– Вот это да. – Дэвид коснулся пальцами окаменелостей, изящных, легких, за многие тысячи лет сохранившихся четче, чем на любой фотографии. – Это кусочки морской лилии, Пол. Знаешь, давным-давно большая часть Кентукки лежала на дне океана.

– Правда? Здорово. А в книжке про камни есть картинка?

– Не исключено. Сейчас я здесь приберу, и посмотрим. Сколько там у нас времени? – Он выглянул за порог темной комнаты.