Перстенёк с бирюзой - Лариса Шубникова

затопчите, – рыкнул Норов, не удержавшись. – Ступайте, чай, северяне сами себя не встретят. Борис, очнись, ты-то чего застрял?

Вои улыбки смахнули, да пошли, оглядываясь. Норов остался злобу унимать, да смотреть на Настю, что прижала крепче к груди берёсты свои и колотуху, отданную писарем.

– Никеша, прилип? – досталось и деду от Норова. – Ступай, сказал. И ты не стой, – прикрикнул и на Зинку.

Те потоптались боязливо и потянулись к бережку, зеленевшему первой весенней травой. Вослед и Настя двинулась.

– Погоди, – Вадим боярышню не пустил, удержал за рукав. – Эдак ратные и воевать перестанут. Не ворожи на них, озлюсь, – выговаривал.

Настя застыла, широко распахнув глаза. Видно, силилась понять, о чем Норов ей толкует.

– Вадим Алексеич, так я... – ресницами хлопала, убирала с лица кудряхи, что трепал ветер.

– Так ты, – Норов унимал себя, да без толку. – Настя, не гляди на них. Ведь мозги начисто поотшибает. Напрасно я тебя сюда привел. Лучше б в девичьей запер.

Она голову склонила, промолчала. Вадим приметил, как дрожат руки, как крепко цепляются за колотушку. Сей миг себя и укорил. А как иначе? Седмицу назад насилу за косу поймал, воли не дал, а тут еще и ругает, и грозится запереть в дому.

Вздохнул и принялся виниться:

– Не тебя, ругаю, кудрявая. Себя корю за дурость, – сказал, как на духу. – Знал ведь, что заглядываться на тебя станут.

Боярышня и вовсе дышать перестала, голову подняла и посмотрела на Норова:

– Боярин, ты шутишь со мной? – словам его не верила, удивлялась.

– Какие тут шутки, – любовался кудрявой. – Сам засмотрелся. Давно не видел, в ложне пряталась. Настя, любая, не доводи до греха. Увижу, что парням улыбки кидаешь, головы всем поотрубаю. Их пожалей и меня вместе с ними, – высказал и ответа дождался...

Настасья выронила из рук все, что крепко к себе прижимала, и шагнула близко:

– Вадим Алексеич, прости ты меня, – говорила, торопилась. – Знаю, что тебя обидела и себя опозорила. За что ж ты меня холишь? Отчего не накажешь? Почему тётеньке не пожаловался? Меня бережешь? Зачем слова такие мне говоришь? – слезы показались на глазах.

– Какие есть, такие и говорю, – Норов заметался. – Настя, скажи, чего тебе надо? Чем дом мой тебе плох? Про себя знаю, что не подарок. Не красавец, на свистульке играть не умею, да и словами кидаться попусту не обучен... – не договорил.

– Зачем ты так? – теперь уж Настя ловила боярина за рукав. – Лучше тебя и не сыскать. А дом твой... – умолкла, задумалась, вроде как решалась на что-то.

– Ну, – навис над Настей, ответа ждал, – говори, молчунья. Из тебя правду тянуть, семь потов пролить.

Не решилась, не ответила, взглядом жалобным донимала.

– Да что ж за казнь такая? – хотел ругать, а вышло иначе: любовался девушкой и голосом нежнел. – Что мне делать-то с тобой?

Настасья вздохнула тяжко и не ответила. Подняла с земли оброненное, снова к груди прижала и берёсты, и колотушку.

– Ладно, молчи. Но знай, не отстану, – грозился, да будто голосом ласкал. – Вскоре подводы подойдут, местные потянутся. С ладей торговать дешевле. Ты в толпу не лезь, толкнут иль обидят. С писарем будь, а я неподалеку. Идем нето, ладья близко.

Настя шагнула вперед, Норов – за ней. На подходе к реке боярышня заговорила:

– Дом твой всем хорош. И ты, Вадим Алексеич, тоже, – вздрогнула, но не промолчала: – Пойду за тебя, убегать не стану. Об одном прошу, слово свое сдержи, обожди со сватовством до шапки лета, – сказала и будто сникла.

Норов опешил, сбился с шага и едва не рухнул в траву. По первой обрадовался, а потом разумел – его пожалела и участь свою приняла безропотно. То и задело больно.

– Жить-то со мной как станешь, Настя? – сказал и себя обругал: согласилась, так чего ж еще?!

– Как бог даст, Вадим Алексеич, – поклонилась.

Если б не смирение в ее глазах, не безысходность черная, смолчал бы, а тут заело!

– А мне Христа ради не надо, – озлился, едва зверем не рычал.

– А чего ж тебе надобно? – смотрела изумленно.

– Тебя надо, Настя. Чтоб мной дышала, как я тобой дышу, – сказал и ушел не оглядываясь.

Долго еще злобился, до самой той поры, пока ладья не ткнулась острым носом в причал и не послышалась чужая речь, но знакомым голосом:

– Вадим! – по сходням шел ражий воин с долгой бородой и косицами на голове. – Зима ушла, и Свенельд тут. Ты рос зимой? Большой ты сделался и злой. Не пойму, плохая твоя жизнь или хорошая?

– Свенельд! – Норов поднял руку, здороваясь со старым знакомцем. – Лишь бы жизнь была, а уж какая она, то мне решать, – сказал, и разумел, что врет: счастье его в руках у светлокудрой боярышни и отдавать его она не спешит.

Северянин спустился и обнял Норова, тот не сплоховал и ответил крепким медвежьим объятием. То были вечные игрища меж ними: до хруста, до одурения.

– Ты сильный стал, – Свенельд отпустил боярина и потёр плечо. – Хороший воин. Хотел бы другом назвать, но помню еще, как сцепились в протоке. А сколько выпито бочонков было потом! Я думал, что умер и попал к Одину.

– Свен, – Норов пошевелил плечами, – ты и сам здоров. А про бочонки не поминай, вот уж не знаю, чего во мне тогда более было, крови иль медовухи.

Пока Вадим говорил, увидал во взгляде северянина интерес дитячий, тот самый, любопытный до синевы в глазах. Вслед за тем почуял, как у самого мурашки пошли вдоль хребта, да разумел – за спиной Настя встала.

Свенельд делал вид, что не замечает ничего, но клонился, чтобы заглянуть Норову за спину. Вадим и сам любопытничал, а потому чуть повернул голову и увидал кудрявую макушку.

– Это что? – обрадованный северянин просиял ребяческой улыбкой и указал пальцем на боярышню.

Норов тяжко вздохнул и отступил: шагнул вбок, показал Настю.

– Хейль о сэль* – боярышня проговорила тихонько и глаза распахнула, разглядывая огромного Свенельда.

– Комду сэль, Сольвейг*, – северянин таращился на Настасьины кудри. – Вадим, где ты ее поймал? Я прошел все реки, такие там не