Найденыш - Олег Кулаков

Проснулся я от того, что точно знал, что мне надо делать. Искать Три Ножа самому! Найти и к вечеру привести сюда. И шут с ним, с Ожерельем, с его угрозами… Ничего он мне не сделает, когда я появлюсь вместе с Улихом, — наоборот, только рад будет. Чем больше я раздумывал над своей задумкой, тем крепче становилась моя уверенность, что именно так все оно и будет.

Я осторожно поднял голову. Над кострами воздух сотрясался от храпа, рулады были одна хлеще другой. Я отполз от кормчего и встал на четвереньки. Сова не проснулся, повозился недолго во сне, почмокал губами и опять затих. Я встал в полный рост и стал выбираться из кучи-малы, переступая через спящих. Вскоре на моем пути оказался сладко похрапывающий Скелет. Через него переступить я не решился: уж больно широко ноги расставлять придется, так недолго и штанам лопнуть. Скелет лежал на спине, раскинувшись и горбом выпятив брюхо к звездному небу. Вкусно спал Скелет: носом свистел, бородищей шевелил. Я увидел, что у мешка, который он в изголовье примостил, развязана горловина, и решил хоть кусок какой-нито с собой в дорогу захватить. Не помешает. Наклонившись, я тихонько запустил руку в мешок. Мне повезло: в мешке оказалось мясо, а мясо я люблю больше, чем сыр. Мне повезло еще раз: один из кусков вывалился к самому краю — не пришлось тянуть. С куском мяса в руке я направился в обход Скелета.

Я не разбудил никого — это хорошо, но мне еще предстояло миновать караулы, выставленные капитаном. Удержать меня, конечно не удержат, если наткнусь — совру чего-нибудь и смоюсь, — но поднимать лишний шум тоже большой охоты не было. Можно было бы, конечно, проскользнуть незамеченным, но вот беда — я и понятия не имел, где часовые засели, я ведь сначала спал, а после на скале торчал. Пожалуй, без шума не обойдется: красться наобум — дело гиблое — всадят мне болт из самострела, во тьме ночной не разглядевши, на всякий случай, и вместо того, чтобы Три Ножа искать отправлюсь я известно куда. А оттуда еще никто не возвращался на моей памяти.

Вот дурак! Я хлопнул себя по лбу. Я же «видящий», мне разузнать, где сторожевые торчат — это как на куст помочиться. Человек, правда, — это не змей морской, не такая громадина, которую издалека чуешь, но при желании можно и с людьми навостриться. Я пробовал. Еще, бываючи на Рапа, прямо с борта «Касатки» от делать нечего загадывал себе загадки: могу ли разузнать кто из наших по каким кабакам ошивается? И получалось. А проверить было легче легкого: никто ж из своих похождений великой тайны не делал, напротив, как проспятся, вывалят языки и давай во всю глотку хвалиться; ежели, допустим, тот же Скелет у Хлуда упился и учинил чего непотребное, так об этом пол-Шухи знало от самого же Скелета.

Помню был такой случай со Скелетом же… Как-то, ужравшись вместе с Орханом и Братцем, заявил Скелет, что народ распотешит, и потребовал у Хлуда пустой бочонок из-под пива. Получил он требуемый бочонок, поставил его посреди кабака, при всем честном народе спустил с себя штаны, забрался на бочонок и в дырку на днище, где пробка раньше была, яйца свои засунуть как-то умудрился. Народ он и вправду распотешил, не только тем, что яйца в бочку заправил, а и тем еще, что назад их вытащить у него хрен вышло. Говорят, в «Барракуде» с хохоту по полу валялись, наблюдая за потугами Скелета яйца из западни высвободить. Так он полночи на бочонке со спущенными штанами и просидел, пока над ним не сжалились и не разобрали бочонок с великими предосторожностями, чтобы часом скорлупу на Скелетовых яйцах не порушить…

Воспоминание помогло мне почувствовать себя в своей тарелке: не часто мне приходилось от своих, как от врагов, уходить. Лишь только надо мной зашумела листва, я остановился и, выгнав лишние мысли из башки, стал вслушиваться в лес, пытаясь обнаружить, где бы мог затаиться часовой. Я довольно-таки быстро нащупал живую душу и распознал в ней Краса. И порадовался, что вовремя остановился, а то бы я на него на всех парусах налетел. Я стал прикидывать, как бы мне его обойти, но что там, среди деревьев да еще в темнотище разберешь толком, потому и решил я просто забрать влево и обойти его. На авось. И не фига у меня на авось не вышло: ветка — зараза! — под ногой сломалась. Проглядел я ее, валявшуюся на земле, а она как треснет!

Я шел со стороны ватаги, поэтому Крас тревоги поднимать не стал. Он поднялся из-за каменюги, которая у самых корней двух толстых стволов, что развилкой росли, торчала, и тихо свистнул. Дальше прятаться было глупо. Я ответил на свист и потопал к нему, а сам соображаю, что дальше делать буду, и вспоминаю. Был ли Ожерелье у костров-то или не был… Нет, не был. Не спит ночью капитан, посты проверяет, а отсыпаться днем будет, кормчему все перепоручив. Вот незадача… Не хватало еще на Ожерелье наткнуться, тогда он меня, как пить дать, свяжет и положит на видном месте, чтобы забот меньше было.

— Чего шатаешься? — шепотом спросил Крас, когда я подошел к нему вплотную. Рожа у него была недовольная. Я с ним в друзьях-приятелях не ходил, и ухо мне с ним надо было держать востро.

— Не спится, — ответил я так же шепотом. — Давно сидишь?

— Только заступил… Тьфу ты… Думал, Ожерелье возвращается… — Крас говорил скорее для себя. Нежели отвечал мне. — Вали отсюда! Нашел игрушки тоже…

— Жрать хочешь? — спросил я, оттягивая время.

А сам думаю: как же быть-то? Исчезнуть незаметно черта с два у меня выйдет. Этого я не докумекал. Днем было бы проще или хотя бы поутру. Но возвращаться мне не хотелось. Я озлился и решил уйти-таки, во что бы то ни стало, не откладывая на потом.

— У самого есть. Сказал — проваливай! Не мешай! — Он нырнул за камень, и оттуда раздалось злобное шипение. — Надо Ожерелью сказать, чтобы он у тебя дурь из башки выбил. Мелюзга хренова… Хуже, чем баба на борту…

Лучше бы он помолчал. Ожерелье, итак, сразу хватится, не найдя меня спящим под боком у кормчего. Кровь ударила мне в голову.

— Крас, — позвал я.

Он вскинулся, как ошпаренный:

— Вали отсюда, сказал тебе!

Я посмотрел ему в глаза и приказал:

— Спи.

Он замолчал на полуслове, замерев с приоткрытым ртом, а затем, осев на подогнувшихся ногах, повалился спиной на валун. Тесак, висевший у него на поясе в кольце, лязгнул лезвием о камень. Меня прямо-таки потянуло бежать, но я удержал себя на месте. Крас вытянулся подле валуна и не шевелился. Готов.

Именно такую шутку я и отмочил с тем магом, который был у нас на «Касатке» последним, и кому из самострела в лоб залепили. Он однажды поспорил с кормчим, что выпьет столько, сколько любому другому хватит, чтобы на месте окочуриться с перепою, и не только не закосеет, но будет трезвехонек, будто и капли в рот не брал. На десять колец серебром они поспорили. Кормчий ему ставил. А я тогда только обнаружил, что с бродячими собаками, в порту околачивающимися могу вытворять, что душе моей угодно. Стоит только захотеть. Это было как раз после того, как я увидел на рынке в Шухе бродячего жонглера с собакой. Что псина жонглерская вытворяла! И на задних лапах бегала, и считала, и выла вместе со свирелью. Я обалдел и принялся с собачней портовой штучки выдрючивать. Потом на людей перешел, не на своих, а на всякую шелупонь, какая по кабакам ошивается, вино клянчит. Кормчий же, поспорив с магом, меня с собой в кабак взял. Принялся маг винцо глохтить — только подноси, а меня заело: дай, думаю, попробую. Кормчий-то, верняк. проиграет, — я так сразу понял, сам не знаю отчего. Ну и вырубился маг, когда я ему это пожелал, даже рта открывать не пришлось, зато он хлебальник раззявил, очнувшись, в полголовы. И выложил десять серебряных колец. Что же ему делать еще оставалось?