Оруэлл: Новая жизнь - Дэвид Дж Тейлор

Комстоком и подумал, что работа в раздуваемом мухами книжном магазине, куда приходят старушки, чтобы заказать книги, названия которых они уже не помнят, должна быть самой приятной судьбой на земле. И все это - если не принимать во внимание роль Оруэлла как проводника, энтузиаста и наставника. Довольно половина писателей, которыми я восхищаюсь, поселились в моей голове благодаря какому-то мимолетному абзацу, который Оруэлл написал о них в малотиражном литературном журнале восемьдесят лет назад. Он - мой парк, мое удовольствие, как однажды сказал об Оксфорде Джерард Мэнли Хопкинс, писатель , к которому не приблизился ни один титан двадцатого века, и читать его и писать о нем - одно из самых больших удовольствий, которые я знаю.

Почему Оруэлл должен иметь такой эффект? Почему, когда дым поднимется от костра всех этих репутаций, созданных в середине прошлого века, репутация Оруэлла должна остаться нетронутой? Дело не только в том, что в "Ферме животных" и "Девятнадцати восьмидесяти четырех" он сделал два страшных предупреждения о возможных последствиях тоталитаризма, но и в том, что он определил духовное недомогание, лежащее в их основе. С самого начала своей карьеры он был полон решимости установить, что отличало авторитарные режимы 1930-х годов от тех политических механизмов, которые они свергли. В книге Coming Up for Air содержится пророческий обмен мнениями между героем Джорджем Боулингом и отставным преподавателем классики в государственной школе по имени Портос. Что думает Портоус о Гитлере, задается вопросом Боулинг. Отвечая, что нацистский диктатор "эфемерен, чисто эфемерен", Боулинг не соглашается. Портос, настаивает он, ошибается. 'Старый Гитлер - это нечто другое. Как и Джо Сталин. Они не похожи на тех парней в старые времена, которые распинали людей, отрубали им головы и так далее, просто ради забавы. Им нужно что-то совсем новое - что-то, о чем раньше никто не слышал".

В основе мировоззрения Оруэлла, можно сказать, лежит борьба современного человека за то, чтобы примириться с отсутствием Бога и необходимостью светской морали, которая каким-то образом заменит систему ценностей, построенную на вере в загробную жизнь. Взгляды самого Оруэлла на религию относительно сложны. Воспитанный в обычной англиканской семье, крещеный, конфирмованный и хорошо знающий Священное Писание, постоянный прихожанин церкви в возрасте около тридцати лет и удивительно хорошо информированный о духовных спорах того времени, его окончательная позиция была позицией человека, отвергающего существование Бога и одновременно сожалеющего об упадке культурного влияния христианства. Церковь - это приятное место, говорится в романе "Дочь священника", даже если вы не верите в то, что проповедуется с ее кафедры. Журналистика, которую Оруэлл писал в это время, проповедует ту же линию, а в статье о Бодлере, написанной для Adelphi в 1934 году, отмечается, что его автор "цеплялся за этический и образный фон христианства, потому что он был воспитан в христианской традиции и потому что он считал, что такие понятия, как грех, проклятие и т.д., были в некотором смысле более истинными и реальными, чем все, что он мог получить от небрежного гуманитарного атеизма". То же самое можно сказать и об Оруэлле, который отверг роман Грэма Грина "Сердце дела" (1948) на том основании, что для Грина ад был просто "ночным клубом высшего класса".

К тому времени, когда в первый год Второй мировой войны он прочитал книгу Малкольма Маггериджа "Тридцатые годы", политические последствия отступления христианства уже начали вырисовываться в его сознании. От религиозной веры пришлось отказаться, как только она стала "полусознательным устройством для сохранения социальных и экономических различий". Но материализм, механицизм и "прогресс", поставленные на ее место, не сработали. Отметив, что Маггеридж предполагает, что вера "исчезает из человеческого разума", Оруэлл добавляет: "Не приходится сомневаться, что он прав, и если допустить, что никакие санкции не могут быть эффективными, кроме сверхъестественных, то становится ясно, что из этого следует. Нет мудрости, кроме страха Божьего; но никто не боится Бога, поэтому нет мудрости". Оставался только один вопрос: может ли коллективистское общество быть основано на добровольном сотрудничестве или на автомате? Четыре года спустя, в колонке "Трибьюн" за 1944 год, Оруэлл снова подхватывает этот спор. "Мало кто сомневается, - решил он, - что современный культ поклонения власти связан с чувством современного человека, что жизнь здесь и сейчас - единственная жизнь, которая есть на свете". Не может быть достойной картины будущего, - продолжает он, - если не осознать, как много мы потеряли из-за упадка христианства". Мы мгновенно переносимся в мир Большого Брата и Полиции Мысли, где лидеров оценивают по материальному успеху, счастье измеряется в сигаретах и бутылках джина "Победа", а тиранию никогда не сможет остановить мысль о небесном судилище. Если Бога нет, кажется, говорит Оруэлл, то мы можем безнаказанно делать все, что нам нравится.

Один из подтекстов "Девятнадцати восьмидесяти четырех", следовательно, заключается в необходимости разработки светской морали, которая побуждала бы мужчин и женщин вести себя достойно и придерживаться моральных учений христианства, не угрожая им вечным адским огнем и не обещая места за столом в раю. Все это открывает путь к парадоксальной стороне натуры Оруэлла, его безошибочной способности смотреть одновременно в двух направлениях и при этом находить что-то стоящее, что можно сказать об обсуждаемом предмете. В конце концов, перед нами радикальный социалист, чей радикализм сохранился до конца - одной из особенностей карьеры Оруэлла после 1945 года является его увлечение анархистско-либертарианской периферией британской левой - но одновременно он был способен впасть в острую ностальгию по миру, который он оставил позади. Его первая жена Эйлин, всегда остро наблюдавшая за слабостями своего мужа, предположила, что хорошим однострочным резюме книги "Лев и единорог" (1941), с ее триумфальным утверждением, что "Только социалистическая нация может эффективно бороться", могло бы быть "Как быть социалистом, будучи тори". Воспитанный в мире тонких красных линий и бремени белых людей , "игры в игру" и дредноутов, курсирующих по Ла-Маншу, он взял многие свои ценности из воспитания, которое политическая ортодоксия 1930-х годов советовала ему презирать. Более того, в основе его отношения к "Англии" и "английскости" лежал глубоко выцветший романтизм, который мог заявить о себе неожиданным образом и в любое время проявлялся в культивировании взглядов, которые многие левые интеллектуалы встретили бы с недоверием. "Как бы Джордж хотел быть поэтом, погибшим на войне", - заметил однажды его близкий друг.

Помимо того, что Оруэлл был пророком антиутопии, сожалевшим об уходе Бога, и левым романтиком, безнадежно влюбленным в прошлое, он также был - если вернуться к повседневным делам его жизни как писателя и рецензента