Вальхалла. Повесть о бессмертных - Надя Яр

Даже в детстве я понимала, что Творец всех вселенных, если бы Он существовал, не мог бы поддерживать cidai и гитов и действовать их руками. Это было инстинктивное знание — как вера в доброту лета и в ласку, заключённую в слове «мама». В устах гитов безмерный Абсолют лишался Своих неотъемлемых качеств и превращался в непостижимо жестокое, непримиримое, жадное Эго. «Бог» гитов был похож на демиурга из гиперборейской Книги Часов. На чудовище Ра. Этот «бог» был однозначно лишним во Вселенной. При мысли об этом меня мимоходом касалось эхо громадной подмены. Я не верила в Бога и не ощущала всего её ужаса. В детстве я находила возможность такой подмены даже смешной. Это была операция на идиотах. Не смешным был только её результат.

Мы приняли его как данность. Дискуссий почти не было. Готовились к войне. Подростком я на пару лет увлеклась Вавилоном — на уровне символики, не больше — и была разочарована, что мы в него не вступаем. В те годы у руля Верховного Совета уже была Элизабет Клэйборн, и мы не знали, что информация о положении на гитовских планетах дозируется в наших СМИ, чтобы не вызвать паники и актов насилия против буковинских христиан.

Давно уже было полностью развёрнуто наше «избыточное производство», и освоение планеты и всей звёздной системы шло с размахом, для которого не было практических оснований. Этот размах как нельзя лучше подготовил нас к войне. Задолго до начала серьёзной стрельбы на наших орбитальных верфях был готов боевой флот, и Адриан Северин, один из наших первых, наших лучших рыцарей, погибель грозных кораблей cidai и муж Элизабет Клэйборн, уже стал командармом Первой Оборонной. Корабли этой армии были оснащены такими пушками, которые не снились ни cidai, ни Pax Romana, ни инженерам вавилонского ВПК. А если снились, так беспокойные то были сны.

Стоял сентябрь. Потрескивал костёр. Мы с Андреем лежали в поле и глядели в чёрное небо, где цепью тянулись бродячие звёзды. Боевые корабли покинули верфи и плыли над ночным континентом на запад. Оттуда, с орбиты, их экипажи, наверное, видели солнце.

Так мы стали независимым союзником Вавилона. Лиза Клэйборн, должно быть, спасла Буковину от двух возможных незавидных судеб — от Вавилона и духовной деградации или от гитов и всеобщей злой смерти. Лиза, да хранят её милосердные боги, всё ещё Генеральный Секретарь.

7. Церковь

В детстве одно и то же не надоедает. Любимый фильм смотришь сто раз, любимый стих читаешь и читаешь бесконечно. Рука годами тянется к любимым книгам. Среди всего прочего зла есть одна особенно гнусная гадь, которую я никогда не прощу гитам, одна болезненная ассоциация, от которой мне нет избавления.

У меня был любимый трамвайный маршрут, который огибал наш район и уходил через реку на Алый Остров. Однажды я путешествовала, как всегда, на трамвае по Хориву, проехала Светлый парк и речные мосты и добралась до этого места. Из реки казал спину островок нежно-розового песка. Из песка рос ковёр золотистой травы. А из травы, словно лесной дворец лета, поднимался чудесный храм.

Это была православная церковь, одна из первых в Хориве, и она действительно была чудесной, живой, будто райское дерево, внезапно выросшее из упавших с неба семян. Она излучала радость и благодать. Удивительную целостность составляли все её брёвна, её узоры и краски, её цветущие окна и золотое яблоко крыши, увенчанное весёлым крестом. Однажды увидев церковь, я не могла уже вообразить себе Хорив без неё.

Это была маленькая церковь, а людей в ней было много. Я вошла и постепенно пробралась к образам. Образа были старые, ещё с Земли, в драгоценных окладах, любимые. Перед ними горели тонкие, жёлтые восковые свечи. Хорошо пахло святостью. Было очень уютно, как дома. И вот чего я никогда не прощу: что сейчас при виде креста память предъявляет мне прежде всего обгорелые трупы, прикованные к столбам, а не этот летний день, не эту церковь и не её образа.

Я выбрала бессмертие, как почти все. Накануне моего совершеннолетия я получила золотой флакон с нанопакетом и осушила его на ночь. Ich bin ewig. Как раз тогда всерьёз набрало обороты интересное время, которое продолжается посейчас. В шестнадцать лет мы с Андреем закончили школу. Мы оба без усилий сдали выпускные и получили хорошие аттестаты и коричневые пояса. Оглядываясь назад, понимаешь, что упор на боевые искусства в школе наверняка был частью долговременного плана подготовки к сегодняшним войнам. Древние боевые системы закалили наши души. Закалка пригодилась мне во всём, что случилось в дальнейшем.

Андрей куда-то исчез. Уехал, и с концами. Некоторое время я ждала писем или звонка, пока не поняла: это один из его особенных поступков, причём практически безобидный. Андрей ушёл из моей жизни, не прощаясь. А могло быть хуже.

И я от него отказалась.

Началась взрослая жизнь. Я заработала чёрный пояс и стала преподавать в своей старой школе. Оставшееся время я тратила на поиск и чтение историй о Сансет Сити. Мой интерес к этому городу родился не из домыслов о моём генетическим наследии. Американский легизм наводил на меня тихий исторический ужас, а тихий исторический ужас был лучше, чем оглушительный кошмар сообщений о некоторых сторонах нашего здесь и сейчас. На пару лет капитан Гектор Грэй стал центром моей вселенной. Неуютная, нехорошая это была вселенная, с острыми углами, ржавыми жалящими остриями и безо всяких подушек! Отличный способ сбежать от текущей реальности.

Я потратила n месяцев чистого времени на чтение капитановых логов и донесений и рассказов о капитане, правдивых и лживых. Лживых — выдуманных — было больше. Я проделала адский труд — и даже не написала ни книжки, ни какой-нибудь научной работы, одни наброски для «Гектор-саги», длинного городского эпоса, который я, будучи бессмертной, может быть, и напишу. Надо же будет бессмертным людям что-то читать, когда мы окончательно раздавим гитов и во всех живых мирах наконец-то наступит мир.

Когда от этого хобби мне стало совсем плохо с нервами, боги смилостивились. Они явили себя. Симпатичный коллега подарил мне томик стихов Селана. Мне было двадцать лет, и я как раз отряхивала с души кровавую грязь Сансет Сити. Во мне проснулась жажда веры. Я стала пить поэзию человечества и вскоре уже читала религиозные стихи гиперборейцев.

Так я провела юность в мучительных духовных поисках, вернулась домой и увидела, что искомое было здесь. Оно терпеливо ждало, пока я обращу к нему взгляд. В детстве и ранней юности я почти не читала Книгу Часов, хотя она стояла на книжной полке в моей комнате, сколько я себя помнила. Я и не знаю, кто её туда поставил. Однажды я пролистала несколько глав, почувствовала их глубокую взрослость и отложила книгу на потом. Сейчас, когда её знают даже вавилоняне, это звучит странно, но до войны на Буковине, изначально гиперборейской планете, Книгу Часов знало меньшинство. Я даже фильм «Сердце» ухитрилась не заметить, если не считать частичного просмотра первой части — мне тогда было лет восемь, была ночь, ужасно хотелось спать, но я упорно желала досмотреть это кино. Не получилось. Я уползла в постель, а на следующее утро помнила только, что Святой Андрей в фильме был крут, а весперийцы противны, и долго возмущалась тем, что фильмовые злодеи всегда проигрывают, хотя они интереснее приторных положительных героев. Я обиделась на фильм и годами не проявляла к нему интереса — как будто что-то во мне ждало своего часа. Наивное дитя, я честно приняла весперийцев за положительных героев эпопеи. Ещё бы, ведь по сюжету это Андрей на них напал…