Яма слепых - Антонио Редол

— Давайте спокойно!… Крик ведь никого не убеждает.

Теперь Диого Релвас, казалось, был занят только свечами; он смотрел в открытое окно, из которого тянуло ветерком, что задувал пламя свечей, распространяя в зале запах ладана. Зе Ботто процедил сквозь зубы:

— Ты говорил о картах… Так в картах ты лучше меня разбираешься.

— Ну и что же? Да, у меня есть пороки. И хорошо, что есть. Даже при дворе знают, что я люблю женщин, быков… и карты. Если бы все это происходило в другом месте, я бы тебе отвесил парочку оплеух.И за свои пороки, Зе Ботто, я сам расплачиваюсь! И никому ничего не должен. Или должен?!

— Оставьте это! — перебил их хрупкий и нервный Перейра Салданья, который все это время сжимал руками опущенную голову. Черт побери эту боль, которая не оставляет мою голову, похоже решив довести меня до бешенства!

— Для меня то, о чем мы здесь начали разговор, — игра не на живот, а на смерть. Так что, Зе Ботто, можете оперировать терминами карточной игры, если считаете, что так будет доступнее для моего понимания, мне все равно, — сказал Фортунато.

С верхнего этажа донеслись сдавленные рыдания. Они доносились то и дело, приглушенные звуком шаркающих ног, и напоминали собравшимся о подлинной причине их сегодняшней встречи.

— С удовольствием, мой дорогой сеньор Ролин…

— Можешь на «ты» — так привычнее, — заметил Ролин, уже менее агрессивно. — Мы же старые друзья… несмотря ни на что. — Последними словами он хотел напомнить Ботто о маневре, к которому тот прибег при покупке акций компании заливных земель.

Зе Ботто кивнул с загадочной улыбкой на губах, объяснить которую мог только он. Но предназначалась она для всех, и особенно для Ролина, всегда бахвалившегося своим дворянским происхождением: «Пишите на конце „эн“, а не „эм“, так будет вернее: имя французское и конечная гласная носовая», — грубо поправил он, когда они с Зе Ботто в присутствии адвокатов и прочей судейской черни подписывали бумаги. Я свое имя тоже пишу с двумя «т» — Ботто, но никому не тычу в нос свое происхождение.

Релвас засунул большие пальцы в карманы жилета, а всеми остальными постукивал по груди, как по барабану. Он ждал, пока обмен язвительными репликами, неизбежный, когда эти двое оказывались рядом, прекратится, и не прерывал их, чуть посмеиваясь, несмотря на трагические обстоятельства и знаки, которые! делал ему печальный, четко мыслящий, но скупой на слова Жоан Виторино.

— Сделаю тебе это одолжение, дорогой Ролин. Я всю жизнь тебе делаю только одни одолжения, — съязвил Ботто, чуть понизив голос. — И поскольку ты хочешь, чтобы я употреблял терминологию карточных игроков, я воспользуюсь твоим предложением и выражу свою мысль. Здесь нас собралось пятеро, но ведь есть и еще партнеры, готовые с нами поиграть. Ты просил, чтобы игру начал я. Я начинаю, и начинаю с вопроса: так какие же у нас на руках карты? У тебя, у меня… у всех нас. Вот у тебя есть хоть одна?

— Есть, всегда есть, — твердо сказал Ролин. — И я не смерть имею в виду… Ты, надеюсь, это понимаешь? — Он встал. Обошел стол и с беспокойством посмотрел на Ботто. — Хотя, к несчастью… смерть уже тронула наши ряды… — И тут же поправился:— А может, к счастью! Кто в конце концов всем этим командует? Мы не можем забывать об опасности… И я не из тех, кто бежит от этой опасности.

— Правильно, Фортунато! — воскликнул Диого Релвас, резко, точно гильотинируя воздух, махнул рукой и попросил продолжать.

— Прежде всего мы должны спросить самих себя, ведь, может, в том, что происходит, виновны именно мы. Я люблю задаваться подобными вопросами. (Он вскинул вверх голову, чтобы придать значимость тому, о чем шла речь, отчего его волосы тут же взлохматились.) Старик, Фортунато Ролин, а ну-ка скажи, не виноват ли ты в случившемся?…

— Мы все виноваты, — сказал Перейра Салданья, поднеся к носу щепотку нюхательного табака.

— Не согласен! — закричал Зе Ботто, ерзая на стуле. — Да в чем это мы виноваты, в чем?! По-моему, и не я один так думаю, все началось с восстания в Порто. Республиканцы привели в смятение состоятельных людей. Я даже знаю кое-кого, кто вывез свои капиталы… в Париж, в Лондон. Сейчас, должно быть, нечего уж и вывозить, а они все вывозят…

— Трусы всегда найдутся, — заметил Жоан Виторино. — И они, как правило, вкладывают деньги только в верное дело и потихоньку налаживают связи с масонами и карбонариями.

— Да разве только в этом дело?! — спросил из глубины зала Диого Релвас. Запах воска раздражал его — он все время напоминал ему вытянувшегося в гробу зятя. И теперь даже громкие, злые голоса не могли заглушить плач дочери. Правильно ли я сделал, собрав их для разговора здесь, в такой момент? Как-то мне не по себе, может, я поторопился…— По-моему, всему виной ряд событий… Независимость Бразилии…

— Освободительные войны, — подсказал кто-то.

— Я повторяю: колониальные авантюры англичан и немцев в Мозамбике, независимость Бразилии [Независимость Бразилии была провозглашена 7 сентября 1822 г.], провозглашение независимой Бразильской республики, ультиматум англичан, революция в Порто… крах братьев Берингов — в них все дело.

— Совершенно верно, — подхватил Жоан Виторино, вытирая платком вспотевшие руки.

— Верно-то верно, сеньор, но нечего пенять только на зеркало, коли… — прервал его Фортунато Ролин. Потом, оглядевшись, точно боялся, что его услышит кто-нибудь чужой, он, понизив голос, сказал:

— Я хочу спросить, может, крах правительственных банкиров тоже козни англичан, все тех же англичан, как в Анголе и Мозамбике? Я ни на что не намекаю, я только спрашиваю.

Землевладельцы чуть заметно покачали головами.

— Скажем, политический крах, чтобы напомнить, что страна без денег и кредитов…

— Какой срам! — проворчал Перейра Салданья.

— Вы его, этот срам, сами-то видели?! — спросил Ботто с издевкой.

Фортунато Ролин, явно прося помощи, взглянул на хозяина дома — не могу же я со своим уставом в чужой монастырь, — и Релвас пошел ему навстречу, попросив всех быть внимательными к говорящему, ведь пора привыкнуть к подобным собраниям, на которых надо и выступать самим, и слушать других, да-да, именно так: все имеют право высказать свое мнение, но только по очереди, иначе все кончится беспорядком и пустой тратой времени.

Тут он подошел к окну и крикнул в сторону ворот:

— Отправьте их по домам, и чтоб было тихо!

Потом вернулся к столу и попросил Ролина продолжать. Ролин переждал приступ кашля Салданьи. У Салданьи была астма, и он заходился в кашле всегда, когда нервничал.

— Я говорил, что англичане… они прервали меня, и мой запал пропал…. англичане хотят напомнить нам, что мы страна жуликов и даже помышлять не должны распоряжаться такими большими странами, как… — он подыскивал сравнение, но тщетно — значительно большими, чем сама Португалия.

И он широко развел руки, точно хотел показать величину этих стран.

— Англичане, наверное, не так уж плохи, как ты говоришь, Ролин. Пора с этой навязчивой идеей кончать. Почему во всем плохом, что происходит на континенте, нужно винить англичан?: Это ведь уловка республиканцев. Прости, что мне приходится | говорить тебе об этом. Я хорошо знаю твои взгляды… но именно республиканцы во всем винят «бифштексов» [«Бифштексами» в Португалии называют англичан.]. И это несправедливо! Всему виной кризис! В нем главная причина.

— Да, все началось с него, — поддакнул Диого Релвас. — Именно с него. Или н-нет?! |

Конкретно эти слова никому адресованы не были. Релвас произнес их для всех сразу, и даже для тех, кто, приехав из Лиссабона на похороны, поспешил тут же уехать, точно, задержавшись, подвергался опасности умереть от страха на обратном пути, не охраняемом ни полицией, ни войсками.

— Кризисы потрясают нас все чаще и чаще… — Он замолк, сплел пальцы рук и положил их на грудь. — Я так скажу: зло стране нанесли ненужные капиталовложения. Они даже не предполагают, куда я клоню. Я называю их ненужными и считаю это правильным, или н-нет? К примеру, деньги, вложенные в строительство железных дорог, сделки в наших заморских владениях, в некоторые виды индустрии, для которых мы не имеем сырья, во все то, наконец, что не дает нам чистой прибыли. Ведь их мы могли пустить в оборот, как это делают все! Н-нет! Так мы поступать не должны и не можем. Так поступать — значит способствовать кризису.

Теперь Ботто ерзал на стуле от гневных слов Релваса. От них он даже словно уменьшился. Фортунато Ролин прятал улыбку в холеные усы. Вот тебе, проходимец. Ну что, съел? Облизнись.

— Чтобы по-настоящему владеть этой… — он постучал по столу указательным пальцем левой руки, — землей, которая нам принадлежит — она дана нам богом во славу божию — и которой у нас так немного… Сами вино, тупицы и бездельники. Нам бы колесить по свету. Нам бы гитару и да песню. У нас душа слепая. Плавание за океан — хорошо, спору нет, очень хорошо. А люди?… А средства?! И тут мы забываем, что «первый шаг к извлечению выгоды — это знание, и хорошее»… Это не я сказал, нет, — пояснил он, — но я с этим согласен. «Хорошее знание собственных земель, их богатств и возможностей». Это должно быть прописной истиной для земледельцев! Должно, но не есть и не для всех!