Если к другому уходит невеста (СИ) - Шабанн Дора

— А там детки пойдут, всем семьям радость, — поддержала бабушка Ева.

К бабушкиным словам Ник привык прислушиваться, поэтому задумался.

После недельных раздумий пришел к неожиданным выводам.

И позвонил матери:

— Хорошо.

— Что хорошо, Китенок? — встрепенулась Олеся Николаевна, ибо с ее точки зрения все как раз было плохо.

Поскольку негативных эмоций Жанна не вызывала, ее бизнес не был убыточным даже в далекой перспективе, а жениться было пора, то Никита Игоревич заявил родителям:

— Не возражаю. Можете приступать. Разбирайтесь сами, я не знаю, чего там надо и как положено. И знать не хочу. Других дел полно.

Бабушка, мать и «приличная невеста» получили карт-бланш и впали в эйфорию.

А Никита Игоревич получил массу свободного от обязательного посещения родственников времени. И прожил спокойно целый год в статусе жениха, неспешно и обстоятельно готовя объединение брендов.

Водил невесту на модные презентации, роскошные юбилеи и прочие престижные мероприятия. Даже вывез к морю, хотя сам хотел на раскопки древней крепости в Крыму, но его леди желала непременно к океану на белый песок.

С лета Жанна с матерями начала что-то там активно со свадьбой мутить, дергая его периодически. Даже на святой поднос покушалась.

Отбивался как мог. Не до того ему.

У него сложный творческий процесс. Был.

Хорошо, когда празднуется объединение двух половин, но не в том случае, если одна от яблока, а вторая от бобра.

Слить в холдинг ресторан и бары вместе с салонами красоты — та еще задача. А у него на это время обновление для своих заведений было запланировано. Не до свадьбы.

Еще бы Фею изловить.

Чтобы она ему бары и ресторан расписала под новый концепт.

«Старики-разбойники» и их интриги

У речки стоял удивительный домик.

В том домике жил удивительный гномик:

До пола росла у него борода,

А в той бороде проживала Звезда.

(А. Усачев)

Каждый человек в жизни стремится достичь чего-то определённого, некой высшей цели. Чтобы получив желаемое и оглянувшись на пройденный путь с удовлетворением заметить: «Я смог! Я сделал! Я достиг!».

А что делать, если к тебе после шестидесяти лет приходит понимание, что цель была в юности поставлена ложная? Что смысл жизни он вообще в другом?

Да ты смог! Сделал. Добился. Но радости и удовлетворения нет. И не предвидится. Ибо для высокоразвитого разума обманывать себя — последнее дело…

А ты уже понял, что столько лет шёл не той дорогой, не за тем и не туда.

И теперь сидишь, как идиот, на своей кухне. Вместе с другом, родней и таким же коллегой с неверно избранной целью.

И думаешь — а делать-то что?

От тебя теперь зависит мало. Да почти что ничего.

Все что мог из важного, нужного и ценного — ты упустил.

Такие дела.

На кухне старой холостяцкой берлоги курили двое.

Луноликий, лысый и слегка шарообразный румяный «мужчина в самом расцвете сил» в стильном костюме, накрахмаленной еще недавно рубашке и шелковом шейном платке, потягивал сигару. Он задумчиво щурился на тлеющий кончик творения кустарной кубинской табачной промышленности. Изредка хмыкал и периодически разбавлял привкус дыма коньяком из хрустального бокала. Последний явно помнил времена расцвета Советского Союза.

Его визави, худощавый, высокий, но от этого сильно сутулый, лохматый, усатый и бородатый «чудаковатый гений» в затертом растянутом свитере и засаленных джинсах, смолил папиросы, прикуривая одну от другой, периодически запивая из серебряного наперстка водкой. Из закуски на столе присутствовали сырные и колбасные тарелки, соленые огурцы, сало и трюфели.

— Ну, что? Нашел?

— Да где там. Боюсь и третий год мимо.

— Что-то пошло не так. Но когда?

— Кто сейчас скажет, Лех? Дали мы маху, да что уж теперь.

Николай Николаевич Образцов тяжело вздохнул.

Все же годы берут своё. И как бы он не хорохорился перед женой, но в последнее время его серьезно стало беспокоить будущее. Нет, не его собственное, с которым давно уже все определено — даст Бог поскрипеть еще немного, чтобы увидеть долгожданных мифических правнуков.

Нет, его занимало будущее двух семей: Морозовых и Образцовых, которое, волею судеб, сейчас целиком и полностью зависело от Никиты Игоревича.

А выросла их кровиночка резкой, упёртой и своенравной.

Нет, не сам по себе внучек таким вырос, нет.

Все, конечно, внесли посильный вклад. И выходило так, что это именно они с Лешей, как старшие — виноваты. Не доглядели, упустили, прошляпили.

Почему?

Заняты были, науку двигали.

Успешно.

Здорово, теперь она шагнула далеко вперёд, а вот два рода вполне могут остаться в прошлом из-за того, что наследнику в детстве недодали тепла, ласки и семейного счастья.

Вот он в зрелом возрасте и не стремится заводить семью. Все бизнесом своим занят.

Понять его можно, однако понимание удручает.

Лопухи они с Лешей, как есть лопухи.

Возможно даже сибирские валенки.

И Лёха что-то такое чувствует. Ощущает, что все его регалии почётного академика, все изыскания и научные труды не стоят рядом с возможностью побыть счастливым прадедом, любимым дедом, к которому внук может примчать просто так, позвать на футбол или за грибами, не ожидая в ответ услышать:

— Давай в следующий раз? Как раз сейчас эксперимент у нас.

Или:

— Я вот только-только за расчёт модели сел. Погоди, Китенок.

Они с Алексеем Юрьевичем успешны в своих профессиональных устремлениях, а вот в жизни, увы, полные неудачники.

Если бы не Ева, что хоть как-то пыталась заменить Киту вечно занятую мать, подарить чувство семьи и привязанности, у них бы просто бездушный робот вырос.

Нужно честно признать: и заслуженный педагог, и почётный академик оказались абсолютными бездарями в плане семейных отношений. Ибо с собственными детьми у них тоже с воспитанием вышло своеобразно.

Да и в целом, трудно сохранять оптимизм, когда твой внук, блестящий повар и хороший управленец, просто ужасающе тупит на личном фронте.

Руки опускаются, но не время и не место.

Лешу надо подбодрить, поддержать. А погоревать можно будет и дома, на кухне у Евы.

Жена поймёт, не осудит, поддержит. У нее одной хватает сил еще надеяться на счастливый исход.

Спасибо ей за это.

Николай Николаевич печально вздохнул.

Алексей Юрьевич отозвался плотным облаком папиросного дыма.

— Ты, Коля, со своей изящной словесностью, сейчас, как арифмометр для расчетов пятой «Ангары» [1]. Чего делать-то будем?

— Не извольте волноваться, сударь, — надо держать марку, поэтому лучащийся радушием округлый щеголь выпуска середины прошлого века хитро подмигнул. — Все, что надо делается. А Китенок пока пусть в сетях повертится. Больше потом ценить подарок будет.

«Локомотив от науки» в драных джинсах пригладил бороду и тяжело вздохнул:

— Эти твои эксперименты на людях, Коля, не доведут ведь до добра. Родная кровь же страдает.

«Эксперименты на людях», эх, Леша!

Это не эксперименты, это безумная попытка, если не повернуть время вспять, то хотя бы нивелировать большую часть их общих воспитательных косяков и провалов.

А страдания?

Ребёнка жаль, не если хочется, чтобы у этого самого великовозрастного Китенка-ребёнка появились свои дети, то ему придется пострадать.

Говорят, это укрепляет дух, готовит к грядущим испытаниям…

Хорошо бы.

Потому как:

— А мы? Мы не страдаем, Леша?

— А доисторическим мамонтам страдать нынче по статусу положено, — сутулый опрокинул очередной наперсток «под мануфактурку [2]». — Жаль ребенка.

— «Ребенок» у нас вышел слепой, как крот. А умный, как сибирский валенок. Так что не грех ему и пострадать немного.