Возвращение Остапа Крымова - Василий Катунин

Крымов, слегка склонив голову, протянул руку угощающему.

Крымов. Остап. Режиссер.

Новоиспеченный гроза буфета протянул Остапу сухую воробьиную ладонь.

Сан Саныч Нильский, научный сотрудник… Бывший.

Горячая сладковатая жидкость, попавшая самотеком в желудок Нильского после суточного поста, произвела на него эффект подогретого портвейна. Через десять минут непринужденной беседы, проведенной за парой граненых стаканов чая и бутербродами с позавчерашним потным сыром, Остап знал все необходимое из биографии бывшего научного сотрудника.

Первая волна перестройки, которую Сан Саныч как истый интеллигент в пятом колене встретил с восторгом, казалось, не предвещала ничего плохого. Правда, журавлиными стаями и утиными косяками потянулись в Америку и Израиль коллеги по работе и знакомые еврейского происхождения. Имея русских предков во всех ветвях своего генеалогического древа, Сан Саныч со своими круглыми очками, картавым голосом и склочным характером был везде принимаем за еврея. И нередко ему приходилось слышать: «Нильский, ну а вы что же? Вон, Иванов уже и билеты взял, а вы все не чешетесь». Но Сан Саныч только отмахивался. А зря. Необходимое для такого случая свидетельство о рождении стоило тогда на руках пятьдесят долларов. В те времена его еще не проверяли на подлинность ни американцы, ни израильтяне, ни немцы. Сан Саныч никак не хотел внять голосу разума, исходившему от знакомых и друзей, которые складывали чемоданы, — русских, украинцев, армян и бурятов с еврейскими метриками, а также евреев, которым уже не надо было переделывать свою национальность в старых советских паспортах. Наоборот, Нильский рьяно занимался просветительской работой, убеждая своих знакомых, что родину Гоголя и Пушкина, Чайковского и Рахманинова, Менделеева и Сахарова ждет светлое будущее в самые ближайшие времена. Но, в конце концов, жизнь подтвердила свое правило: не бери на себя больше, чем сможешь унести.

Распад СССР произвел на Нильского эффект рухнувшего потолка. Ему было обидно и страшно. Ему хотелось объясниться с кем-либо. Но с кем? Большинство друзей уехало, единицы мотались с вытаращенными глазами и желто-блакитными флагами, остальные бегали, тоже вытаращив глаза, в поисках денег на колбасу и хлеб. Нильскому сразу показалось, что он тратил свои последние годы, как тратил мелочь в детстве, когда каждые десять копеек были большой ценностью, но быстро и незаметно уходили на леденцы и газированную воду, от которых не оставалось никакого следа, кроме пятен на футболке. Задавая себе и окружающим вопрос — почему? зачем это им было нужно? — он не понимал, что точно по такой же причине первые русские князья после смерти своего папы, раздавшего все всем поровну, резали друг другу глотки и жгли города только для того, чтобы править самостоятельно. Они собирали народное вече, и одуревший от поборов и пьянки люд кричал: «Независимость!» И накричавшись вдоволь, рвался грабить соседнего князя.

Нильский никак не мог понять, что здравый смысл народов и здравый смысл их руководителей — это не одно и то же. Процветание народа и процветание руководства — это тоже разные вещи, которые связаны друг с другом так же, как желания рыбака и рыбки. Нильский никак не мог понять, зачем советских людей, не слишком уважаемых во всем мире, но внушавших некоторый страх, поделили на украинцев, русских, узбеков и молдаван, не внушающих ни страха, ни уважения, ни интереса. Кому нужно было разбивать страну, занимавшую лидирующие места в мире, на несколько иждивенческих самостоятельных кусков, дружно занявших места со сто четвертого по сто тридцатое в мировой табели о рангах по кредиту доверия? Нильский никак не мог понять, что институт демократии в наших странах еще не достиг того уровня, когда вновь назначенные премьеры не начинали бы свою трудовую деятельность сразу же с открытия кодированных валютных счетов за границей.

В обстановке воцарившегося бардака слово «независимость» означало для Нильского только одно — от этой страны уже нигде ничего не зависело. Всегда недолюбливавший Ленина, Нильский с ностальгией вспоминал времена, когда за небольшую взятку все же можно было отдохнуть в Ялте, когда Никита Хрущев мог без всяких последствий постучать ботинком по трибуне ООН, когда, уложившись всего в пятерку, можно было соблазнить жену сослуживца, когда железно-дорожные билеты с вершком были доступны студентам, когда имена космонавтов все знали наизусть, и ты знал, что главное — в восемь ноль-ноль пересечь проходную института, а там — хоть трава не расти.

Поражения любят тех, кто их терпит. Нильский мужественно перенес потерю работы, устроившись на подмену лоточницы-соседки, торгующей на базаре колготками. Он стойко перенес уход жены, устроившись на подмену мужа соседки-лоточницы, вечно ошивающегося в командировках. Он достойно пережил обесценивание денег на сберкнижке, заявив свои права на часть холодильника сожительницы. Но что окончательно подкосило Нильского, так это пирамида.

У Сан Саныча никогда не было даже мелких свободных денег, чтобы играть в народные финансовые игры. Но у него еще оставались друзья и знакомые, у которых совершенно необъяснимым образом водились хоть и небольшие, но деньги. В девяносто третьем году инфляция, как эпидемия, повсеместно охватившая все районы Украины, породила необычайно высокий процент депозитных ставок. В то время Нильский, совершенно нелюбезным образом спущенный с лестницы новым любовником соседки-лоточницы, устроился охранником в одну из частных фирм, называющуюся «Кредитный Союз».

Хозяин фирмы — молодой, невысокого роста юноша с беличьим лицом, девичьей кожей и голубоватой манерой поведения постоянно носил в кармане узкие целлофановые пакеты, распираемые изнутри долларовыми купюрами. К нему ежечасно приезжали самые разнокалиберные люди — от старых, сомнительно попахивавших старичков до пузатых дядек с распухшими от сотовых телефонов ушами. Они производили какие-то операции с денежными пакетами и разъезжались с довольными лицами. Нильский великолепно знал, что его начальник ничегошеньки не делает, но чужие деньги в его пакетах каким-то непонятным образом размножались.

Когда же начальник предложил ему поискать среди своих знакомых и приятелей желающих иметь хороший процент от временно свободных денег, Нильский не знал, что эта трясина легкого заработка засосет его с головой. Он всегда считал себя умным человеком, забывая, что умные — это те, кто зарабатывает собственной головой, а мудрые — это те, на которых работают умные.

В то время инфляция так перепугала народ, что временно свободных денег было в избытке. Работать не хотел никто, равно как и плохо жить. Голубоватый начальник принимал у Нильского первые робкие суммы его знакомых и в конце каждого месяца доставал из целлофановых конвертов хорошие проценты. Ломбардная контора разрасталась. Появились дорогая мебель, мордовороты-охранники, длинноволосые фурии — словом, все, что является атрибутами процветания по-новорусски. Нильскому, исправно передающему процентные деньги своих знакомых, начинали доверять все большие и большие суммы. Денежные потоки ширились. В них втекали новые ручейки «трудовых» и «последних». Имея свои полпроцента, Нильский уволился с работы и заимел массу времени для любимого занятия — чтения и коллекционирования книг.

Как и любое счастье, вольготная жизнь Нильского закончилась так же неожиданно и обидно, как заканчивается добротный эротический сон. Однажды утром первый из кредиторов робко постучал и дверь квартиры Нильского и осмелился справиться насчет просроченных процентов. Получив отрицательный ответ, знакомый тихо ушел. К тому времени беличьеобразного начальника уже неделю не было на работе. На следующий день, как по голубиной почте, эта весть разнеслась намного шире. Уже несколько приятелей, родственников и знакомых Нильского выслушивали его сбивчивые объяснения. Ушли они на этот раз громко, обещая завтра снова прийти за своими деньгами. Еще через день ни в чем не повинный Нильский переехал жить к маме — оставаться на своей квартире становилось уже опасно. Тогда он понял, что лучший друг человека — не собака, а козел отпущения.

Те немногие знакомые Сан Саныча, кто еще не свалил за бугор и кто совсем недавно любил, уважал и дружил с Нильским, теперь искали его с единственной целью — набить морду и отобрать то, что еще можно было отобрать. Все кредиторы, будучи друг другу явными конкурентами, всячески хотели показать своим коллегам по несчастью, что они уже смирились с фиаско. Но каждый из них персонально хотел первым добраться своими руками до горла Нильского и трясти его так долго, пока что-нибудь не выпадет. Некоторым это удалось. Вскоре у Нильского нечего было забирать, но и оставшаяся перспектива — быть всего лишь побитым и искусанным — не очень прельщала его. За несколько месяцев Нильский набрался бесценного опыта конспирации, уходя от погонь, уворачиваясь от самых неожиданных и коварных ударов, обходя заставы и заслоны. В прошлом сеть знакомых Нильского покрывала, как плотная паутина, весь город, и в результате вынужденной конспирации вокзал стал самым безопасным местом, где были и ночлег, и случайный заработок, и случайная любовь. Изредка, маскируясь под придурка, Нильский совершал дерзкие вылазки в город, в основном на книжную балку. Но в последнее время засады возле книжных лотков стали настолько очевидны, что хитрый Нильский решил больше не искушать судьбу. Отрезанный от живительных источников культуры, Сан Саныч стал грустить и подумывать о переезде. Но для этого нужна была определенная сумма, а ее не было не только в наличии, но и в теории. Таким вот образом Нильский дожил до сорока пяти лет, сыграв в своей жизни всего несколько эпизодических ролей.