Ладога, Ладога... - Феликс Миронер

— Эй, Сапожников, тебя там спрашивают, — негромко сказал, подойдя к Пете, веснушчатый шофер.

Петя обтер руки, по первому снегу побежал к чугунной садовой решетке.

За решеткой, на улице, и коротком пальтишке и пушистой шапочке, поеживаясь под колючими снежинками, стояла беленькая Лиля.

— Вот, мама велела тебе теплые носки передать. — Она полезла и продуктовую сумку. — По радио обещают сильное понижение температуры. А это Зинаида послала для Коли… — И вынула шарф.

— Все? — Он взял вещи и увидел на дне опустевшей сумки маленький ломтик хлеба. — Это твой паек?

— Наш с мамой, — сказала Лиля. — Сегодня снова убавили — па служащую сто двадцать пять граммов дают и на иждевенческую сто двадцать пять граммов. — И, отщипнув крошку, отправила ее в рот. — Хочешь?

Петя молча смотрел на черный липкий ломтик.

— Где они гири такие берут?.. Подожди. — И побежал назад к машине.

Открыл кабину, взял с сиденья тряпочку — в ней был завернут толстый ломоть хлеба. Разломил его, сунул в карман половину, побежал обратно. Он не заметил, что помкомвзвода Чумаков, возившийся вместе с шофером у соседней машины, увидел его и пошел по следам, отпечатавшимся на свежем снегу, за ним.

— Боец Сапожников! — раздался сиплый голос Чумакова, когда Петя вынул хлеб из кармана, чтобы отдать Лиле. — Это кто вам разрешил свой паек разбазаривать?!

Петя неприязненно обернулся:

— Ну, уж это вас не касается. Это мой хлеб! — И протянул сквозь решетку Лиле: — Возьми.

— Отставить! Хлеб казенный! Армии солдаты нужны, а не доходяги! — Чумаков оглядел с головы до ног тоненькую фигурку Лили. — А вам, барышня, в таком возрасте лучше возле мамы сидеть, а не на свидания бегать!

— Ну, я пошла, — испуганно кивнула Лиля и двинулась прочь от решетки.

Петя, прикусив губу, молча смотрел на Чумакова, потом спросил тихо:

— Товарищ помкомвзвода, от какого слова ваша фамилия произошла?

— Это что за вопрос? — Чумаков побагровел, усы встопорщились.

В утренних сумерках с западного берега на молодой лед Ладожского озера спустилась группа разводчиков — человек тридцать солдат в белых маскхалатах с оружием и вещмешками, а некоторые и с лыжами за плечами. Их вели два проводника — ладожских рыбака. Они шли гуськом но ледяной равнине, гладкой, как каток, лишь кое-где пересеченной буграми торосов. Осторожно ступали па нетронутый лед, иногда оскальзывались. Останавливались, прорубали еще тонкий лед, мерили его толщину, записывали, вмораживали вешки, обозначая будущую дорогу. Впереди шли проводники — сосредоточенные, какие-то угрюмые. Их настроение передавалось солдатам — все были напряжены. Лед подозрительно скрипел под сапогами. И вдруг лед под ногой проводника прогнулся и треснул.

— Стоп, машина! — отступив, сказал проводник. Впереди была полоса очень молодого прозрачного льда, под которым в нескольких сантиметрах угадывалась вода. — Вот она, протока. Здесь река Нева из Ладоги воду высасывает. Бывает, на крещение везде лед метровый, а тут все вода…

Командир разведки приказал:

— Петрухин, ты самый легкий, попробуй. Вперед вышел малорослый, щуплый молоденький солдат. Его обвязали веревкой, и он осторожно ступил на молодой лед. Сделал шаг, другой и с треском провалился. Его сразу дернули за веревку, вытащили.

Он снял мокрые сапоги, прыгая на льду, переобулся.

— Повертать надо, — тихо проговорил проводник.

Но командир разведки твердо сказал: — Нет. Будем искать обход!

— Где его найдешь: к югу — немцы, к северу — ветер лед ломает.

— Товарищ командир, — раздался голос пожилого губастого солдата. — А ежели плашмя лечь и катышем.

— Не до шуток, — хмуро обернулся командир.

— Я всерьез. Мы так в сопливом детстве через Клязьму переправлялись. У пас там фабрика, горячая вода стекает и лед тонкий. Дай-ка лыжи, — попросил он у одного из солдат, поставил их рядышком, лег сверху. — Толкните, товарищ командир.

Его толкнули, он покатился, подгреб руками и вот уже стоял на твердом льду.

Один на лыжах, другие на брюхе заскользили по гладкому льду. Лед поскрипывал, по выдержал. И вот уже стояли на той стороне — па крепком ледяном поле.

И снова двинулись вперед, осторожно щупая лед, пробивая лунки, вмораживая вешки.

В сумерках часовой па восточном берегу вскинул винтовку.

По Ладоге двигались смутные, сливающиеся со льдом фигуры. Часовой подумал, что ему померещилось, но фигуры росли.

— Стой, кто идет?! — крикнул он.

Со льда донеслось:

— Свои!

— Пароль?!

— «Каменный остров»!

Так странно было увидеть людей в синеющей пустыне, что часовой даже паролю не поверил:

— Выходи по одному!

И только когда поднялся на берег командир разведки, часовой оттаял:

— А я думал — немцы! Уж столько дней с той стороны никого нет! Как же вы добрались?

Разведчики в маскхалатах выходили на берег, садились прямо на снег от усталости. Увидели возвышающиеся на берегу, как мираж, горы мешков, штабеля ящиков. Смотрели, щюря глаза, не веря.

— Когда же это в Ленинград попадет?

И старый рыбак сказал:

— Сиверко задул, и небо ясное. Мороз идет. Надо быть — скоро!

— Заводи моторы! — прозвучала команда в морозном рассветном воздухе, почти в темноте.

Под моторами запылали импровизированные жаровни: ветошь с бензином и соляркой в старых ведрах. Водители прогревали моторы. Движения их были вялы, они сильно исхудали за эти ноябрьские дни.

Чумаков двигался вдоль ряда машин, острыми глазами-буравчиками замечал все.

— Найденов, радиатор завинти, все тепло выпустишь! — приказал молоденькому веснушчатому шоферу. — Барочкин, где дворники, поставь на место. А где Бобылев? — спросил он, увидев машину, возле которой никого не было.

— Лежит, — отвечали ему.

— Как это лежит?!

— Оголодал.

— Паламарчук! — вдруг закричал Чумаков. — Ты что?!

Паламарчук, здоровенный водитель, вдруг осел па снег. К нему подбежали, расстегнули ворот. Глаза его были закрыты, он тяжело дышал.

— Сейчас очухается, — сказал кто-то. Чумаков пошел навстречу вышедшему из помещения командиру роты — лейтенанту Трофимову. До водителей долетели слова Чумакова: «Как же можно энзе?» и Трофимова: «Все без остатка, что есть в наличии!».

— Отставить заводить! — что было силы крикнул Чумаков и потише добавил: — Будем второй раз завтракать.

В казарме на столе перед каждым положили два больших сухаря, половину селедки, кусочек масла, сахару, поставили кружку чая. Ослабевших — пожилого водителя Бобылева и Паламарчука — вели к столу под руки, тихонько говорили:

— Идем, порубаем.

Садились за столы, ели неторопливо, продлевая удовольствие. Живее становились глаза, уверенней руки. Чумаков ел со всеми и один из своих сухарей потихоньку упрятал в карман.

У Пети блеснули глаза. Сделав невинное лицо, он обратился к Чумакову:

— Товарищ помкомвзвода, разрешите личный вопрос? Зачем вы всегда от еды часть откладываете?

Чумаков быстро зыркнул на него:

— А что, я твое хороню?! — И потом ответил: — Ты мальчонком на чужих батрачил? Лебеду с мякиной с голодухи жевал? Ты у папки-мамки рос, а я в людях… Тебе бы с мое — понимал бы, что такое отложить на черный день.

— А сейчас какой? — удивился Барочкин.

— Сейчас еще белый, — глянул на заиндевевшее окно Чумаков и встал. — Полчаса отдыхаем — и по машинам!

Озеро блестело гладким молодым льдом, и только по вмороженным вешкам да по черной ниточке провода связи можно было угадать контуры еще неезжен ной ледовой дороги.

На рассвете на бугре у Вагановского спуска стояла вереница полуторок, а перед строем шоферов застыли командиры и генерал говорил. Голос его был негромок, но было так тихо в этот ранний час, что все слышали.

— Солдаты! Шесть железных дорог вели в Ленинград, теперь осталась одна — ледяная… Надо бы еще дня три повременить, но не выходит — в городе людей уже начинает голод косить. Я верю, что все вы доберетесь До того берега и привезете Ленинграду хлеб. В добрый путь!

— Внимание, — приказал комроты Трофимов. — Дверцы кабин держать открытыми! Дистанция — двести метров! По машинам!

Шоферы бегом занимали свои места в кабинах. Трофимов хотел уже дать сигнал к движению, но тут из хвоста колонны, нарушив строй, выехала полуторка, и обогнав другие машины, затормозила прямо перед ним. Генерал и офицеры удивленно наблюдали за этим маневром.

Из кабины высунулась голова Пети.

— Ты что это, Сапожников? — с недоумением спросил Трофимов.

— Товарищ командир, — губы Сапожникова как-то отчаянно улыбались, он волновался. — Разрешите открыть движение по этой… магистрали. Я ведь ленинградец… И потом, — он, понизив голос, кивнул на пожилого водителя, сидевшего в головной машине, — у Бобылева семья, а я один…