Регистраторша ЗАГСА. Из дневника киевлянки - Александра Шарандаченко

За эти дни Григорий Кириакович ничего определенного не узнал, но всех нас держит в состоянии, как говорится, боевой готовности.

Мать не выпускает меня из дому, боясь, чтобы я куда-нибудь не исчезла. Сестра с невесткой целыми днями вяжут, а я сижу в саду и читаю от зари до зари.

А дальше что же?

Ах, до чего же утомительно длинны и мерзки дни в эту прозрачную и солнечную осень!

29 сентября

Вчера, под вечер, страшные слухи доползли и до нашей улицы…

А сегодня утром, выйдя за калитку, увидела большого формата листы темно-красного цвета, с которых черными буквами грубо и безапелляционно кричал приказ о смерти: всем евреям (напечатано было иначе) немедленно явиться на улицу, которая примыкает к кладбищу и большим, длинным извилистым оврагам, известным под названием Бабьего Яра. Обязательно надеть лучшую одежду и взять с собою все драгоценные вещи, золото. Явиться всем, от мала до велика.

Приказ заканчивался коротким: кто не явится, так или иначе будет обнаружен и расстрелян на месте.

Вот оно, началось…

Мария Марковна и Клава Давыдовна, коллеги по школе, где вы сейчас, что с вами?

Говорю об этом матери, а она, недолго думая, в ответ:

— Беги сейчас же, беги на Подол и веди их сюда, а то, чего доброго, еще попрутся на смерть. У нас посторонних нет, вот они и отсидятся, ничего здесь страшного.

Трамваи не ходят, и я отправилась пешком, чуть ли не побежала. Для учителей, эвакуированных из Пущи, одна из школ Подола была отведена под общежитие. Каждая семья занимала классную комнату. Вбежала к Ивану Григорьевичу.

— Где Мафия Марковна?

На диване (Иван Григорьевич с семьей занимал кабинет директора школы) в немом отчаянии сидела вся семья: сам Иван Григорьевич, преподаватель химии и биологии, его жена Мария Марковна Брандт и их десятилетняя дочь Лина. Девочка забилась в угол; испуганная и возбужденная, она пока что понимает лишь одно: кто-то забирает мать, сейчас матери не станет. Не зря же папа, бледный и взволнованный, с ужасам повторил несколько раз: «Это на смерть! Приказ об уничтожении, истреблении!» Мать проплакала все утро, но потом взяла себя в руки и приказала ей, Лине, замолчать, даже прикрикнула на нее, а затем о чем-то зашепталась с отцом.

Навстречу мне тенью поднялась Мария Марковна:

— Что на улице?

— Пока что тихо. По дворам не ходят.

— Сказал ведь тебе, — обратился к жене Иван Григорьевич, — что нечего волноваться раньше времени. Списки жильцов у управдомов, а наш о тебе ничего не знает, так как ты значишься под моей фамилией с первого дня нашего появления здесь…

— Так найдутся такие, которые скажут, за свою жизнь побоятся. Надо что-то предпринять. Кто-то сегодня уже спросил меня: «Вы пойдете?»

Мария Марковна горько заплакала.

— Не плачьте, — успокаиваю коллегу, — пойдете со мной, я же специально для этого и пришла, чтобы забрать вас к нам. Там никто о вас знать не будет…

— Оксаночка… — бросилась ко мне Мария Марковна.

— Григорий Кириакович дал Марусе справку на мою фамилию, — взволнованно заговорил Иван Григорьевич. — Она написана на форменном бланке и заверена подписями и круглой печатью, в ней сказано, что Маруся учительница такой-то средней школы, и указана моя фамилия. А паспорт ее можно будет «потерять» и дать об этом объявление в газете…

План спасения жены, по-видимому, заранее был обдуман Иваном Григорьевичем.

— Пережить бы лишь первые дни. Но что бы ни было, никуда ее сейчас не пущу. Уж если придется погибать, так погибнем все вместе, — твердо заключил Иван Григорьевич.

— Надо спасаться, спасение вполне возможно, и ускорять гибель совсем ни к чему, — возразила я.

И все мы повеселели, а глядя на нас, повеселел и ребенок.

— Прекрасные люди семейство Гречко! — сказала Мария Марковна и улыбнулась мокрыми от слез глазами.

— Мне еще нужно сходить к Кравчукам. Узнать, как там Клава Давыдовна… — заторопилась я.

Со мной пошел Иван Григорьевич.

Кравчуки поселились во дворе райисполкома, на Красной площади.

Не идем, а бежим улицами, запруженными толпой. У всех на устах — приказ. Все возмущены, возбуждены, напуганы.

Клаву Давыдовну мы уже не застали дома. Она ушла, ушла очень рано. Семен Арехтович рассказал нам о трагической разлуке. Даже ребенок, ровесница Лины, Майя, не смогла удержать ее, не говоря уже о мольбах мужа — подождать, подумать над возможностью спасения семьи. Дочурке она внушила, что уходит на работу и что обязательно вернется.

— За ней зашла ее знакомая, обе решили подчиниться приказу, что бы там ни случилось. Та убедила жену, что людей собирают в гетто, откуда их повезут куда-то на работу. Я был бессилен разубедить их в том, что это не так…

— Но как, как вы могли ее отпустить? Почему не удержали ее? — с горя чуть ли не кричу на него.

— Не пускал, умолял, доказывал, но убедить ее в возможности спасения было невозможно: она просто не верила в это. Твердила лишь одно, и сломить ее упорство ничто не могло: «Из-за меня погибнешь и ты и ребенок. Спасай себя и Майю…»

Продолжать свои упреки Семену Арехтовичу я не могла — он и без того еле держался на ногах. Около столика замерла Майя, взгляд ребенка разрывал сердце.

— Идите сейчас же туда, — может, еще успеете возвратить ее, — шепчу мужчинам, — может, она опомнится и ради ребенка изменит свое решение.

Майя закрылась одна в комнате, а коллеги мои ушли туда, к ярам. Адрес был точно указан в приказе.

Только появилась в дверях, как Мария Марковна бросилась ко мне, бледная и дрожащая:

— Ой, уже ходят! Были во дворе и на первом этаже… Уж лучше сразу умереть, чем такое испытывать! Где Иван?

— Отправились с Семеном туда, по адресу. Клава с утра еще ушла…

Сказала и тут же пожалела, что у меня это вырвалось. Как подкошенная упала бы Мария, не подхвати я ее и не усади на диван. Перепуганная, закричала и заплакала Лина. От нее не скрывали опасность, и детское «мама» привело Марию Марковну в себя.

Возимся вдвоем возле стола.

Мария Марковна обвязалась большим белым шерстяным платком. Сейчас она похожа столько же на еврейку, сколько на гречанку. А в белой, по-деревенски завязанной под шею косынке — столько же и на украинку.

Четкие шаги в нашем коридоре, чужой язык и смех заставили нас побледнеть, онеметь, затаить дыхание.

— Сюда! — прошептали одновременно не губы наши, а глаза.

Стук в дверь, и на пороге — три немца.

Мария Марковна присела возле пылающей голландской печки и, оцепенев, не отводила глаз от огня. Лина уставилась своими большущими глазами на страшных пришельцев, на оружие, готовая в первую же минуту опасности броситься к маме. Я почему-то села, затем поднялась и подошла к Марии Марковне, став так, чтобы наполовину заслонить ее, дать ей возможность овладеть собою.