Стена моего путешествия - Даниил Салва

Я дышу...

В последний раз, когда я был в том кафе, пианиста дожида- лась его подруга - женщина лет сорока пяти. Очень красивая. Мой(!) импозантный тапёр пожелал всем "доброго вечера" и тихо ушёл с ней...

Я вновь один в своей квартире. Я беру лист бумаги и вспоми- наю позавчерашний вечер: "Сижу, печатаю свой роман. Дети- ще! Сижу и печатаю. Просто... Играет джаз. Всё очень хоро- шо... Пусть каждый сидит и печатает свой роман!.. Пусть!"

24

Я обращаюсь ко всем тем, кто считает (открыто или скрытно), что он самый лучший. Не тратьте зря свою энергию! Если Вы действительно искренне так думаете, то так оно и есть! И неза- чем об этом говорить и спорить. Итак, (я сейчас совершенно серьёзен) Вы самый лучший!!! Вы двухлетний ангел. Вы лист на дереве. Вы здесь и там одновременно. Если обыватель смотрит на Вас и думает, что это Вы, - он ошибается. Это либо Ваша часть для него, либо вообще не Вы. Вы самый лучший, лучший в этом говённом мире. Распахните ставни и закричите громко: "Да-а-а-а-а-а-а!". Если Вы в машине, опустите окно и громко, не останавливая своего движения, во всю мощь лёгких: "Да-а-а-а-а-а-а-а!". И пусть Вас не интересует, что подумает сосед или пассажи- ры в проезжающей рядом машине. Окно не открывается - раз- бейте его, ибо Вам нужен свежий воздух. Смейтесь над этим поганым миром. Вы живёте так, как считаете нужным. Вы живё- те, чтобы умереть, и, умерев, будете жить. Умоляю Вас, самых лучших, - никому ничего не доказывайте, ибо на этом Вы теряете энергию... "Франция - это я, я - это Франция", - и он прав, тысячу раз прав! Вы самый лучший и не дайте серому ветру простудить Ваши мозги. "Ветер врёт, обязательно врёт". А не врёт дождь, солнце, скорость, шампанское, ты. Любите! Отда- вайте и берите! Будьте любимыми! Бросайте и плачьте!.. Прав любимый писатель Алиночки, которую я почти забыл (вру): "Ког- да заканчиваются деньги - надо увеличивать чаевые".

Раз-два! Три-четыре!

Три-четыре! Раз-два!

Кто идёт? Мы идём!

Кто поёт? Мы поём!..

А если окно нельзя открыть или разбить, то нам на хрен не нужен такой дом. Да здравствует союз апокалипсиса, панацеи и космополитизма! Голосуем... За? Против? Воздержавшиеся? Единогласно! Попрошу следующий вопрос повестки дня.

25

Всё расплывается. Звук становится всё тише, плавно уходя на нет. Деревья медленно качаются, но ветра не слышно. Ветра нет. Нет и деревьев. Степь. Пустыня. Город. Город в пустыне. Каким-то чудным образом в нем есть всё, совершенно всё для долгого жизнепровождения. Есть тень, солнце, вода, холодильник в виде пещеры, очень много вина (только вина - строгие старые бутылки - такое постоянное и ненавязчивое пьянство). Даже не холодильник, а ледяной ручей, стоячая вода.

Пляж. Лежаки со свежими полотенцами. Огромная библиотека. Настолько огромная, что нет никакого желания читать. Тем бо- лее - всё время пьяный.

Простирающаяся по всей площади, светло-зелёного цвета прострация. Её видно, можно потрогать. Всё выкрашено в бес- цветный цвет. Всё хорошо.

В любой момент можно пообщаться с живущими в соседней деревне писателями, учёными, проститутками без лиц (что-то вроде онанизма с пристрастием). Можно влюбиться и закрутить роман с прекрасной исландкой.

Ночь. Всё.

Вечером приедет и пробудет у нас три дня его величество Па- риж. На осень уже заказан Лондон...

Всё, видимо, продумано и хорошо, но нет только одного. Никто пока ещё не заметил, но не хватает важного компонента сферы. Нет ингредиента целостности жизни... Трибуны на Великом Собрании города заполнены не до конца, и это вносит уныние в поющие лёгкие великих ораторов. Нет соли к прекрасному яству. Нет тарелки к нему же. Вдруг исчез цемент между кирпичами огромного здания; здание не падает и не упадёт пока, но цемент исчез. Нет маленьких улиц с окнами наружу, и от этого огромные проспекты с великолепными статуями кажутся одинокими и брошенными.

Господа, товарищи, братья, неужели Вы не понимаете? - ведь нет ДУ-РА-КОВ! Нам плохо без дураков. Да здравствуют дураки! - и троекратное "Ура!" разнесётся по площади. Дайте им запол- нить их место. Это их место! Дайте им щипать воздух, дайте им дуть на него и на горячий чай с одинаковым темпом и замирани- ем того, что у них называется душа!

26

Всё. Чистый стол. Нет запаха. Никакого. Исчезло небо. Исчезла смерть, и стало неинтересно жить. Завтра, после обеда, будет производиться обмен лиц на новые; такие же, но новые. Пыль на завтра отменили. Все ушли. Строка. Всё.

27

Здравствуйте и прощайте!

Я приветствую Вас по причине соблюдения правил хорошего тона и прощаюсь по причине своей смерти. И, пожалуйста, не надо вытягивать лица. Ничего страшного не произошло и не про- изойдёт. Кто, в конце концов, кто такой я и кто такие Вы, чтобы хоть что-нибудь произошло из-за моей кончины и Ваших, уже готовых вытянуться (а я это вижу) лиц. Большой, а возможно, и маленький муравьиный рой... И поэтому здравствуйте и прощайте.

Мои лёгкие дышат, пальцы правой руки уверенно сжимают карандаш, глаза следят за движениями этой руки (если бы не моё обожание одного нефранцузского парижанина, я описал бы ещё пару органов тела (дешёвый камуфляж), а сам я мыслями в том далёком или близком дне, когда я умер (простое и короткое слово - умер) и что самое интересное, ушёл в мир иной таковым, коим являюсь сейчас.

Я сказал: "Большой, а возможно, и маленький муравьиный рой, и поэтому здравствуйте и прощайте", а в голове зазвенело: "Мой девиз: всегда весёлый и ясный!", "Она была сущий пустяк", "Париж - это Франция, а Франция - это Китай", "Инициация - день переезда для души", "Теперь я не бываю в одиночестве. На самый худой конец у меня нет Бога!"...

Разумеется, перед смертью мне хочется поведать Вам о наших похождениях по таиландским массажам и танцах живота на столе между бутылок с настоящим французским шампанским. Расска- зать, чтоб вспомнить самому, ибо даже те, кто были рядом со мной, чувствовали что-то своё, отличное от моего. Но всё тот же он стоит, сутулясь, около своего велосипеда и заслоняет свет лампы с левой стороны...

Всё ещё сидя за большим столом, я заглядываю в свой ежеднев- ник. Там нет записей. Ни одной. Ничего не надо делать. Можно, наконец, отоспаться. Ни одной записи. Это что, значит, что я умер? Нет, это значит, что нет ни одной записи... Он всегда весёлый и ясный. Как просто и здорово. Весёлый и ясный. Не буду, хотя хочется, долго повторять эту фразу, ибо боюсь поте- рять её смысл...

28

Великодушно простите; я заболтался и позабыл о фабуле - я

умираю или, того не зная, умер. Я прохожу, подобно ему, мимо седого араба, лицо которого сливается со стеной, но сворачиваю не влево, как сделал это он, а вправо. Я вижу большую площадь, за ней поляну и ещё дальше - море, которое тупо упирается в небо. На площади мириады пустых деревянных столов. Каждый стол сбит с двух сторон скамейками. Натуральное дерево покрыто краской с натуральным цветом дерева. Лишь за одним столом сидят друг против друга двое мужчин. Они отпивают из пустых бокалов, намекая на пиво. Все остальные столы пусты, не намекая ни на что. Подошла немолодая пара (по внешнему виду трудно определить, родились ли они в этой стране). Долго выбирали место, а потом, конечно же, подсели к этим двум. Некоторое время помолчали, затем встали и куда-то ушли. "Мы не взяли их адрес", - проговорил тот, что сидел лицом к поляне. "У меня есть", - молвил второй. Что он имел в виду?

Мне уже наплевать на всё, включая и то, что он имел в виду.

Итак, умираю или уже умер. Снова чист. Не дожидаясь страш- ного суда. "Мне хорошо, мне плохо", и ни о чём не сожалею... Большой, а возможно, и маленький муравьиный рой, и поэтому здравствуйте и прощайте... Да, чуть не забыл, не кладите мне в гроб диплом об окончании музыкальной школы и водительские права. Оденьте меня тепло и неброско, и я буду благодарен Вам всю оставшуюся жизнь. И никаких похоронных маршей - не терплю. Будет достаточно двух ударников и тенор-саксофона (бас неуместен и слишком грустен - Вы не на похоронах)...

И всё-таки Ваши лица вытягиваются. Брови поползли вверх, воздвигая на лбу окопы морщин. Глаза начали увеличиваться и округляться, а подбородок медленным камнем вниз - любое лицо так вытянется. Ещё раз - ничего, физически, не произошло. Просто сегодня я понял, что умер. Вот и всё. Таким образом экономятся нервы для будущих великих дел. Причём здесь - на этой полной грехов земле - или как там она ещё называется.

Я умираю и, безразлично озираясь по сторонам, вижу других, которые почили уже давно и до сих пор этого не осознали. Неко- торых из них я знаю (или знал) лично. А ведь пойми они это - и большому количеству народа стало бы намного легче, чем той

29

датчанке, что бесплатно мучилась из-за другого ненастоящего

парижанина-островитянина...

Но вернёмся к саксофону. Он похож на здравствуйте и прощай- те. Всё похоже на здравствуйте и прощайте, потому что большой или маленький муравьиный рой. Стоп!.. Может быть, Вы ждёте чуда? Я оживу прямо сейчас, прямо на Ваших круглых глазах, прямо как в тех сказках, что читали Вам добренькие няни? Нет, не оживу. Чуда нет. Нет ничего, нет нет, нет оживу. Есть только всё к чертям свинячьим, да и то без гнева.