Вектор: Жизнь и смерть - Никита Владимирович Чирков

был несколько чище, а свободного пространства – чуть больше. И каждый раз, когда они приходили, все реже получалось понять, хорошо это или плохо.

ГЛАВА 2

– Что будет сегодня? – спросил Портер, не обращая внимания на визуальное наличие собеседника, опираясь лишь на слух.

– Не понимаю этого вопроса, выражайся точнее.

Портер усмехнулся, сам не веря тому, насколько серьезным и ответственным может быть бессмысленный диалог, словно от этого зависит чуть больше чем ничего.

– Да я хочу знать, какой сценарий будет сегодня, вот и все.

Ответа не последовало. Взглянув в глаза оппонента, с интересом наблюдающие за ним в паре метров, Портер нехотя решил уточнить:

– Ты будешь вновь осуждать меня, или все же повезет, и мы ограничимся пустозвонием?

Взрослый мужчина, лет сорока пяти, невысокий, где-то метр шестьдесят, с небольшим выпирающим пузом смотрел на Портера спокойным, но в весомой мере сильным взглядом. Точно как тот, в чьих руках есть контроль над всем миром и собой, позволяющий не бояться ничего, зная все шаги наперед, с удовольствием наблюдающий за тем, как его пытаются обмануть или обхитрить, ведь самому интересно, может ли такое произойти.

– А что бы ты хотел, будь на моем месте?

Портер ненавидел этот взгляд.

– Довольно глупый вопрос, тебе не кажется? – постарался Портер сдержать свой гнев, используя надменный тон, ответной реакции на который замечено не было, будто бы оппонент, как и прежде, задолго до Вектора, видел его насквозь и не позволял подрывания авторитета.

– И все же ты позволяешь мне быть здесь, хотя есть немало людей, чьим лицам и чьему голосу ты предпочел бы меня. Этот факт дает часть ответа на тот вопрос, который ты боишься задавать вслух.

– Да, вот тут ты прав. – Портер ненавидел такие моменты, как и всегда ненавидел себя еще больше, когда по истечении их понимал, насколько легко он ведется на провокацию к конфликту с этим человеком, всегда заведомо зная о проигрыше. – Я был бы рад многим, очень и очень многим, но почему-то твоей компании я все чаще уделяю время. Знаешь, поначалу это было своего рода инстинктивным инструментом для мотивации в этом ненавистном мне месте, где, опусти я руки, уже был бы мертв, чего, как известно нам обоим, ты учил меня никогда не делать. Я отлично запомнил это – настолько, насколько теперь не могу понять: ты лишь часть моей памяти – или же я более не в силах контролировать свой разум, а значит, и тебя, отец.

Непоколебимый характер все так же стоял на месте, выделяющийся на фоне окружения чуть более иным цветом с идеальным опрятным видом. Длинные, уложенные назад, немного жирноватые черные волосы, морщинистая кожа на широком лице, глубоко посаженные зеленые глаза и короткая седая борода, прикрывающая два небольших подбородка, – все это вкупе с идеальной формой полицейского никогда не было примером идеального мужчины для Портера. Но каждый его взгляд, каждое движение и слово имели огромную силу, совладать с которой у него окончательно так и не получилось.

– Ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь, твой выбор, но ты жив – это главное!

– Я очень рад, что ты сказал это, особенно в твоем самовлюбленном тоне, которым ты доказываешь всем и каждому, кто оказался прав. Всегда одинаковый, как был, таким, видимо, и останешься в моей памяти.

Портер пристально смотрел на отца, который из-за своей непоколебимости будто бы замер на месте, не имея ни единого признака жизни или возможности проявить ее.

– Знаешь, а ведь именно это и радует меня больше всего, ведь дает понять: ты – все еще больше воспоминание, нежели галлюцинация, которая могла появиться то ли от той заразы, которой я дышу в этом месте, то ли от одиночества… Тот факт, что ты все тот же человек, которым я тебя запомнил, доказывает отсутствие самодеятельности моего разума, если можно так выразиться. Хотя какая разница, уже не важно, как я говорю и что, пошло оно все на хер! А ты все молчишь – это хорошо, значит, я пока еще не пересек черту, за которой не могу отличить реальность от вымысла, а безумие от истины.

И тут, словно удар электрошока в самом мозгу, Портера передернуло изнутри, когда он произнес у себя в голове, стараясь выбросить этот диалог и его источник, а его отец синхронно повторил за ним, не меняя ни положения, даже не двигаясь, лишь движения губ и стеклянный взгляд: «Я говорю сам с собой».

Приступ паники пробился наружу, не щадя ничего, заняв свою позицию уверенно и быстро, отчего Портер успел лишь упереться в стол компьютера обеими руками, напрягая все мышцы и закрыв глаза. Держась изо всех сил, игнорируя озноб и холодный пот, он с трудом регулировал вдох и выдох, всеми усилиями создавая у себя в голове мир, где он один, где любое слово и мысль будут направлены именно к нему лично, а не тому, что может проецироваться через зрение или слух. «Никого здесь нет», «ты один», «ты контролируешь себя», «ты сильный», «думай о работе – и только о ней» и многое другое. Он говорил себе все это вслух, твердо выговаривая слова, словно каждое из них было гвоздем, лишь забив которые с первого раза получится вновь закрыть крышку гроба.

Медленно опустившись в кресло, закрывая глаза и продолжая известный ему ритуал, Портер словно был в шаге от собственной смерти, где любое проявление слабости запустит цепную реакцию, остановить которую он уже вряд ли сможет. Он делал то же, что и в те времена, когда учился контролировать вспышки гнева путем обращения к самому себе, задавая простые вопросы и беря то, что жило в нем в ожидании своего выхода на сцену, под чуткий контроль, отдавая бразды правления трезвой мысли. То был зверь, пробуждение которого поначалу казалось лучшим моментом жизни, придавая сил и уверенности, уничтожая все страхи и ментальные преграды, – но поводок почти всегда рвался… Первые вспышки бесконтрольного гнева появились еще в средней школе, и, как сказали многие, если бы не работающая психотерапевтом мать, ребенок так и остался бы упрямым и жестоким. Только вот на деле родитель исправлял собственные косяки. Спустя годы его зверь внутри так никуда и не делся – лишь поводок да намордник стали крепче. Но на Векторе все вновь разделилось на черное и белое: в обычное время он был почти всегда идеальным примером контроля, но случались всплески, словно наркотический приход, дарующий ощущение власти над миром. С каждым днем подобное все учащалось.

Главное было не допустить появления отчаяния и ярого чувства несправедливости из-за отсутствия возможности увидеть и услышать, а то и поговорить с единственным по-настоящему добрым и хорошим человеком в