Соборы пустоты - Анри Лёвенбрюк

После многих приключений на пути святого Иакова, пережив ненастье и нападение разбойников, прикинувшихся паломниками, я добрался до города Лиона. Там, на постоялом дворе, я встретил купца из Болоньи, который поведал мне о некоем Санчесе, еврейском враче, слывшем величайшим каббалистом и ученейшим алхимиком во всей Испании. Он-то и был мне нужен.

Так я обрел наставника, и листки из моей книги столь взволновали его, что он во что бы то ни стало захотел отправиться со мной в Париж, дабы помочь мне расшифровать весь манускрипт. Решимость его была такова, что он даже согласился обратиться в нашу веру, с тем чтобы проникнуть во французское королевство, вход в которое закрыт иудеям.

Следуя по пути святого Иакова, Санчес понемногу делился со мной своими познаниями. День за днем я все больше проникал в тайны еврейского учения, и смысл рисунков Авраама начал проясняться.

К несчастью, Санчес, сраженный тяжким недугом, умер в Орлеане, прежде чем я показал ему всю книгу целиком. После долгих слез и молитв я похоронил своего учителя в церкви Святого Креста и в одиночестве вернулся в Париж.

И даже несмотря на науку Санчеса, мне понадобилось еще три года, чтобы наконец постичь скрытый смысл книги.

Так, 17 января 1382 года мне впервые удалась проекция, то есть стадия альбедо.

А 21 апреля того же года я сумел преобразовать грубый металл в чистейшее золото.

Повсюду расползаются слухи. Овладев алхимией, я разбогател и стал владельцем домов в Париже, а также в Нейи, Нантере, Ла-Виллет и Обервилье. Я возвел несколько аркад на кладбище Невинных:[10] фрески, которыми они украшены, представляют собой аллегории Великого Делания… Едва я достиг невиданного возраста — семидесяти восьми лет, — как пошли разговоры, что благодаря книге мне удалось раскрыть секрет вечной жизни. Кое-кто пытается выведать мою тайну, но я не раскрываю ее ни единой живой душе — разве что моей верной супруге, даме Пернелле, почти двадцать лет назад унесшей ее с собой в могилу.

Вот, любезный читатель, самая известная история из тех, что обо мне рассказывают. Что ж, надеюсь, она тебя хотя бы позабавила, ведь, признаюсь, это самая настоящая сказка.

И все же, полагаю, ты будешь очень смеяться, как смеюсь сейчас я, когда я расскажу тебе правду. Ибо, видишь ли, друг мой, все, что я только что тебе поведал, — ложь. Сплошная ложь.

В жизни ноги моей не бывало в Испании. Никогда я в глаза не видел ту таинственную книгу Авраама Еврея и подозреваю, что ее и не существует. И наконец, я никоим образом не интересовался трансмутацией металлов: ведь это дело алхимика, а не писаря…

Теперь ты понимаешь, над чем я смеюсь?

Ну конечно, эти россказни не всегда казались мне забавными. Зависть и подозрительность современников отравили мне последние годы жизни и, возможно, ускорили кончину Пернеллы, которую эти слухи терзали еще больше, чем меня. Но теперь я стар, и так как, увы, мне не открылся секрет вечной жизни, я умру, как и все прочие, возможно, даже завтра.

Поэтому, если не возражаешь, позволь мне, пока не поздно, поведать тебе свою подлинную историю. Пусть даже в ней нет ни слова о трансмутации металлов и о таинственном еврейском наставнике — доверься мне, она не стала от этого менее удивительной…

07

Сандрина Мани закрыла кабинет, убедилась, что дверь заперта, спустилась с шестнадцатого этажа на лифте, в холле вежливо попрощалась с ночным охранником и вышла на главную магистраль делового квартала Женевы, зажав под мышкой толстую картонную папку.

Лет сорока, стройная и высокая, она, наверное, была выше большинства своих коллег-мужчин, и пожалуй, кое-кого из них это даже смущало. Элегантная, почти всегда в черном, брюнетка со стрижкой каре, точеным носом и продолговатым лицом, которому глубокие черные глаза придавали решительный вид.

Необычайно талантливая дочь часовщика стала политологом и вышла замуж за Антуана Мани, художника из Монтрёй с говорящей фамилией: намного старше Сандрины, он, по правде сказать, жил за ее счет. Это была странная пара: художник, признанный прессой и выставляющий свои работы во многих галереях Женевы и Лозанны, но без гроша за душой, и она — усердная, скромная труженица, несомненно, переживающая настоящую страстную любовь.

Впрочем, уже несколько недель она проводила с мужем меньше времени, чем ей бы хотелось, с головой уйдя в работу над самым большим за всю свою карьеру делом: отчетом, заказанным ООН.

Вот почему в последние дни, возвращаясь домой позже обычного, она тщетно пыталась прогнать дурацкое чувство вины. Но в тот вечер все было иначе. Чувство, которое испытывала Сандрина Мани, скорее походило на страх.

Время близилось к полуночи, и застекленные небоскребы тонули в полумраке, сквозь который пробивались оранжевые огни немногих освещенных окон. В деловом центре швейцарского города кое-кто засиживался за работой куда дольше ее. Ну а тротуары всю ночь напролет освещали вывески магазинов, где продавались шикарные часы. Логотипы самых престижных марок — «Брайтлинг», «Шопар», «Ролекс» — сопровождали ее, словно почетный караул.

Крепко сжимая картонную папку, она пересекла широкую улицу. Теперь-то собранных ею доказательств наверняка хватит, чтобы удовлетворить заказчиков. Вот уже несколько недель, как она расследует это дело и не сомневается, что по воле случая ей удалось раскопать материал, который приведет к международному скандалу, широкой огласке и, кроме того, здорово поможет ее карьере. Впрочем, Сандрина быстро сообразила: политические и финансовые ставки в этой игре настолько велики, что она может стать по-настоящему опасной. Сколько ни тверди себе, что ничем не рискуешь — ведь никто, кроме мужа и помощника, ничего не знает о цели ее поисков, — подавить растущую тревогу не получается. И вот теперь, когда Сандрина везла домой основные доказательства, чтобы в последний раз перечитать свой доклад, ей мерещилось самое страшное.

Войдя в трамвай, который шел до самого ее дома в восточной части Женевы, она невольно окинула пассажиров подозрительным взглядом.

Их было не больше десяти. Шумная компания юнцов, то ли возвращавшихся из бара, то ли как раз собиравшихся продолжить веселье, скрюченная старушка, у которой на коленях в сумке дрожал чихуахуа, элегантный мужчина, с важным видом опиравшийся на старомодную трость с серебряным набалдашником, молчаливая пожилая пара, наверняка туристы, и двое-трое клерков, которые, как и она, торопились вернуться домой после долгого и трудного дня. Сандрина попыталась отогнать одолевавшие ее дурацкие страхи и уселась на заднем сиденье, прижимая к груди папку с документами.

Но прежде чем двери трамвая закрылись, в него протиснулся еще один пассажир.

08

Ари и не подумал взять визитку у агента ССЦ и под удивленным взглядом Бенедикт молча вышел из «Сансер». Не в его привычках было уходить не попрощавшись, и официантка неприязненно покосилась на мужчину в черном костюме, сидевшего в глубине зала.

Ночь еще не наступила, и на улице последние солнечные лучи окрашивали стены в чудесный оранжевый цвет. Дети гоняли мяч между фонтанчиком Уоллеса[11] и каруселью на площади Абесс. Чуть дальше подростки, собравшиеся возле спортивной машины, болтали, затягиваясь сигаретами. Несколько туристов, спустившихся от церкви Сакре-Кёр, прогуливались, наслаждаясь мягким вечерним воздухом.

Маккензи сунул под мышку книгу и газету, втянул голову в плечи и, закурив «Честерфилд», быстрым шагом пошел вверх по улице Равиньян.

Покинуть квартиру на улице Рокетт, где он прожил пятнадцать лет, было не просто, Ари душой прикипел к кварталу Бастилии. Но боязнь столкнуться там с Лолой, продавщицей книг с улицы Турнель, которая по-прежнему работала в магазине «Пасс-Мюрай», придала ему решимости. И вот уже два месяца, как он поселился в самом центре квартала Абесс, неподалеку от улицы, где прошло его детство и где после кончины матери они несколько лет прожили с отцом.

Так что жизнь в Восемнадцатом округе стала для Ари возвращением к истокам, чьи приметы попадались здесь повсюду, но вот забыть ту, от которой он бежал, не получилось. Ари воссоздал свое прежнее жилище в двухкомнатной квартире, возвышавшейся над площадью Эмиля Гудо, разместив в ней свои книжные шкафы, гитары, гигантскую коллекцию DVD, развесив по стенам большие фотографии и, конечно, прихватив старого дворового кота, которого когда-то назвал Моррисоном за фальшивое мяуканье в спину.

Ари прошел мимо магазина промышленного антиквариата. На этот раз он не замер в восхищении перед витриной, где были выставлены огромные вокзальные часы, как поступал каждый день, превратив это в настоящий ритуал. Неожиданный визит агента ССЦ вывел его из себя. Хотя он, чтобы продлить бюллетень, сильно преувеличивал симптомы перед психотерапевтом, вызванная разрывом с Лолой депрессия была непритворной, и Ари не испытывал ни малейшего желания снова погружаться в мир спецслужб. Презирая систему в целом, он не находил в себе сил продолжать работать аналитиком и даже подумывал заняться чем-то совершенно другим. По вечерам, когда Ари сидел на балконе, развалившись в кресле-качалке, с бокалом шотландского виски и старым «Телекастером»,[12] и его пальцы пробегали по потертому грифу, ему случалось грезить о непритязательной карьере музыканта: найти кавер-группу и играть по барам, как в старые добрые времена. Переигрывать привычные блюзы и рок семидесятых, думая только о следующей партии, зажигать в глазах посетителей огонек ностальгии… С тех пор как Ари обосновался в этих краях, он уже два-три раза сыграл с безбашенными ребятами из рок-группы «Сурок-эксгибиционист», выступавшими в барах Абесс, с которыми свела его жизнь в одном квартале. В такие минуты ему удавалось забыть обо всем на свете, и желание подать в отставку, чтобы наконец целиком посвятить себя старому пристрастию, день ото дня донимало его все сильнее.