Совы во льдах: Как спасали самого большого филина в мире - Джонатан Слат

методично прокладывать обратный путь к побережью. Они сделали остановку в Агзу, чтобы встретить меня, рассчитывая задержаться здесь всего на пару дней, но им, как и мне, пришлось ждать, пока не утихнет пурга.

Агзу не только самое северное, но и самое изолированное поселение Приморья. Деревенька с населением в 150 человек, большинство из которых удэгейцы, стоит на берегу одного из притоков Самарги и порядком отстала от жизни. В советское время она слыла центром охотничьего промысла: в ней жили профессиональные охотники, получавшие зарплату от государства. Вертолеты привозили с собой деньги, а увозили меха и мясо. После того как в 1991 году Советский Союз распался, не заставила себя долго ждать и организованная индустрия заготовки мяса и дичи. Вертолеты прилетать перестали, а стремительная инфляция, последовавшая за падением советского режима, оставила охотников с охапками обесценившихся советских рублей. Желающие уехать просто не могли этого сделать: им не хватало средств. Не имея выбора, они вернулись к натуральному хозяйству. В какой-то момент торговля в Агзу перешла на бартерную систему: в поселковом магазине свежее мясо обменивали на привезенные из Тернея товары.

Еще относительно недавно самаргинские удэгейцы селились рассредоточенными стойбищами на всем протяжении реки, но в 1930-е годы, в период советской коллективизации, их становища разрушили, а народ согнали в четыре деревни, самой крупной из которых стала Агзу. Отчаяние и беспомощность{15} людей, вынужденных против своей воли участвовать в коллективизации, отразились в названии их селения: Агзу, вероятно, образовано от удэгейского огзо, что значит «ад».

Сергей направил снегоход в сторону от утрамбованной дороги, ведущей через поселок, и остановился перед одним из домишек, хозяин которого надолго ушел в тайгу на охоту. Поскольку дом пустовал, нам разрешили в нем пожить. Это была самая настоящая русская изба, которая мало чем отличалась от остальных построек в Агзу: одноэтажное строение под двускатной крышей, с широкими резными наличниками и двойными рамами окон. Перед домом двое мужчин разгружали вещи и, увидев нас, подошли поздороваться. Современные утепленные комбинезоны и зимние сапоги подсказывали, что передо мной остальная часть команды. Сергей закурил очередную сигарету и представил нас друг другу. Первым был Толя Рыжов, коренастый, смуглый, круглолицый, с пышными усами и мягким взглядом. Толя отвечал за фото- и видеосъемку. В России почти не было видеоматериалов о рыбных филинах, и, если нам попадется какой-нибудь из них, Сурмач хотел заручиться доказательствами. Второй – Шурик Попов, невысокий и спортивный, с темно-русыми короткострижеными, как у Сергея, волосами и удлиненным лицом, задубевшим от постоянного пребывания на открытом воздухе; хилая поросль на щеках выдавала его тщетные попытки отрастить бороду. Шурик был незаменимым помощником: какую бы работу ему ни поручили – выпотрошить десяток рыбин к ужину или залезть без подстраховки на трухлявое дерево, чтобы проверить, нет ли там гнезда филина, – он выполнял ее быстро и без возражений.

Расчистив снег, мы смогли открыть ворота и через двор вошли в дом. Пройдя маленькие темные сени, я распахнул дверь, за которой обнаружилась кухня, и вдохнул холодный, спертый воздух, тяжелый от вони древесного дыма и сигарет. Изба оставалась под замком и не отапливалась с тех самых пор, как хозяин ушел в лес, но застоявшийся смрад еще не успел выветриться из помещения. Пол вокруг печки устилало крошево обвалившейся со стен штукатурки вперемешку с раздавленными сигаретными окурками и спитыми чайными пакетиками.

Пройдя через кухню и первую из двух боковых комнат, я попал в последнюю. Избу разделяли грязные узорчатые простыни, неровно висящие в дверных проемах. На полу в задней комнате было так много штукатурки, что при каждом шаге она хрустела под ногами, а возле стены под окном обнаружились какие-то маленькие красные кусочки, по виду – замерзшее мясо с шерстью.

Сергей принес из поленницы охапку дров и разжег печь, предварительно создав тягу с помощью газет, так как нужно было избавиться от воздушной пробки, которая образовалась в дымоходе из-за разницы температур внутри дома и за его стенами. Если развести огонь слишком быстро, то тяги не будет и дым пойдет внутрь. Такие дровяные печи, сложенные из кирпича и увенчанные толстым листом из железа, на котором можно готовить пищу и кипятить воду, встречались в большинстве дальневосточных изб. Как правило, их размещали в углу кухни и встраивали в стену таким образом, чтобы теплый воздух проходил через расположенную внутри нее извилистую систему, прежде чем выйти из трубы наружу. Такая конструкция под названием русская печка позволяет кирпичной стене сохранять тепло в течение долгого времени после того, как погаснет огонь, и тем самым согревать не только кухню, но и смежную с ней комнату. Неряшливость нашего таинственного хозяина распространялась и на печь: несмотря на усердные старания Сергея, дым просачивался сквозь бесчисленные щели, отчего воздух в помещении стал пепельно-серым.

Мы занесли вещи в дом, сложив часть из них в сенях, и вместе с Сергеем развернули карты бассейна реки Самарги, чтобы обсудить дальнейшие действия. Он показал мне участок главного русла и некоторые из притоков в верховьях реки, которые они уже успели обследовать в поисках рыбного филина. Они обнаружили около десятка территориальных пар{16}, что говорит об очень высокой плотности популяции для этого вида. Нам предстояло обследовать оставшиеся 65 километров вниз по реке до поселка Самарга, а также часть побережья и лес в районе самого Агзу. Работы было много, а времени у нас осталось в обрез: близился конец марта, и вынужденное ожидание сильно сократило наши сроки. Таял лед на реке, которая была для нас единственным возможным маршрутом передвижения за пределами Агзу. В таких условиях передвигаться на снегоходах становилось все сложнее, и мы опасались, что при стремительном начале половодья застрянем где-нибудь на реке между поселками Агзу и Самарга. Сергей считал, что следующую неделю нам следует посвятить обследованию окрестностей Агзу, а заодно посмотреть, какими темпами тает снег. Он предлагал каждый день спускаться на 10–15 километров ниже по течению, а вечерами возвращаться в Агзу на ночлег. В этих глухих краях ни в коем случае нельзя упускать возможность провести ночь в тепле: покинь мы Агзу, пришлось бы спать в палатках. Мы собирались обследовать эту территорию за неделю, а после отправиться в Вознесеновку, охотничью заимку, расположенную в 40 км вниз по течению от Агзу и в 25 километрах от побережья.

В первый же вечер, пока мы ужинали макаронами с говяжьей тушенкой, к нам в гости пожаловали деревенские; они бесцеремонно водрузили на стол четырехлитровую бутыль неразбавленного спирта, ведро сырого лосиного мяса и в придачу несколько желтых луковиц. В обмен на свои подношения они ждали от нас интересной беседы. Я уже привык к тому, что здесь, в Приморье, которое до 1990-х годов существовало изолированно от остального мира, иностранцы были в новинку. Местные любили послушать про то, как на самом деле живется в Санта-Барбаре, которую они знали по телесериалу, расспрашивали меня, болею ли я за «Чикаго Буллз» – в 1990-е годы эти культурные символы Америки стали популярны в России, – а еще им нравилось, когда я говорил что-нибудь лестное об их глубинке. В Агзу же и вовсе любого гостя считали чуть ли не звездой. Тут не имело значения, что я приехал из Соединенных Штатов, а Сергей – из Дальнегорска: мы оба были пришельцами из экзотических мест, а значит, впереди их ждал вечер за интересным разговором и хмельное застолье с новыми людьми.

Время шло, гости приходили и уходили, котлеты из лосиного мяса давно пожарили и съели, а спирт в бутылке постепенно убывал. В комнате стоял чад табака и печного дыма. Я тоже выпил несколько стопок, закусывая мясом и сырым луком и слушая охотников, которые старались произвести друг на друга впечатление историями о походах, встречах с тиграми и медведями и о реке. Кто-то спросил меня, почему я не изучаю рыбных филинов на родине – ведь мне стоило немалых усилий проделать нелегкий путь до Самарги, – и с удивлением услышал, что рыбные филины не водятся в Северной Америке. Эти охотники ценили дикую природу, но, похоже, не понимали, насколько уникален окружающий их лес.

Наконец я пожелал всем спокойной ночи и удалился в заднюю комнату, задернув дверной проем простыней, чтобы хотя бы как-то отгородиться от дыма и громкого хохота засидевшихся далеко за полночь гостей. Там я надел налобный фонарь и принялся листать копии статей о рыбном филине, которые мне удалось найти в русских научных изданиях, – словно студент, который пытается вызубрить материал накануне экзамена. Сведений было совсем немного. В 1940-х годах орнитолог Евгений Спангенберг{17} одним из первых в Европе начал