Архив - Илья Штемлер

– Я, молодой человек, заместитель директора по научной работе. Я есть мозговой центр, а не завхоз Огурцов а. И требую к себе соответствующего почтения. А у меня… даже кот не желает откушать сосиску.

– Съел уже, – мирно ответил Мустафаев.

Дон Базилио сидел, как и прежде, на своем месте. Сосиска исчезла.

– Ах, хитрец, ах, лицемер, – рокотал Гальперин. – Среди людей живет, набрался опыта. – Гальперин двинулся к лестнице, тяжело переставляя ноги. Спина у него была беспомощная и усталая.

Будь сержант Мустафаев более проницателен, он наверняка бы заметил, что сегодня, как и последние несколько дней, Илья Борисович Гальперин далеко не тот Гальперин, которого знали сотрудники архива. Что •и лишь старательно играет роль говоруна и демократа, каким привыкли видеть в архиве заместителя по науке…

Гальперин остановился у ступеньки и обернулся к дежурному.

– Брусницын уже на работе? Король каталога?

Мустафаев взглянул на шкафчик. Ключ от четырнадцатой комнаты оставался на месте.

– Ключ на месте, – ответил дежурный. – Болеет, наверно, этот ваш Брусницын.

2

Анатолий Семенович Брусницын – сорокалетний мужчина, роста ниже среднего, с необычайно покатыми плечами, широким женоподобным лицом под нежно вьющейся каштановой шевелюрой – панически боялся плотно прикрытых дверей, особенно с тех пор, как он связал себя законным браком.

– Просто какая-то блажь! Или болезнь! – повторяла жена Зоя после очередного его приступа. – Тебе надо показаться психиатру.

– Или гипнотизеру, – с готовностью соглашался Брусницын, печально улыбаясь карими детскими глазами.

Зоя свела мужа к психоневрологу, Вениамину Кузину, бывшему своему однокашнику. Кузин ничего определенного не сказал, но отдохнуть порекомендовал, чтобы не сорваться. И устроил Анатолию Семеновичу шестидневный отдых.

– Прости, дружище, дольше продлевать бюллетень я не вправе. Только через ВТЭК, – развел руками доктор Кузин, когда они повстречались на вечеринке у Варгасовых.

– А мне и не надо, – виновато улыбнулся тихий Брусницын. – И так истомился от безделья.

Он не ожидал встретить врача у Варгасовых и смутился. Возможно, оттого, что лукавил. Именно сейчас ему не хотелось появляться на работе, включаться в смуту, затеянную этим «декабристом» из отдела хранения – Женькой Колесниковым. А отмолчаться не удастся. И дернуло его тогда дать совет Колесникову писать не только в управление, но и повыше…

Надо заметить, что боязнь плотно прикрытых дверей наблюдалась у Брусницына не постоянно, а в моменты каких-то особых атмосферных аномалий, например во время грозы или сильного ветра. И сейчас, подобно застенчивому алкоголику, что, скрываясь, жаждет опрокинуть заветную стопку, Брусницын украдкой поглядывал на белую дверь, что напрочь сливалась с прямоугольной рамой. И за которой зловещие силы с роковой неотвратимостью собирались над головой несчастного Анатолия Семеновича.

Побледневший, с пугливо опущенными плечами, он поднялся с кресла и шагнул к дверям. Прижал повлажневшую ладонь к холодной эмали и, собравшись с духом, надавил. Тотчас в проем ворвался перекат грозы от окна, распахнутого где-то в глубине большой квартиры.

– Гром, что ли?! – удивились гости, не сводя глаз с красочных планшетов, – все были заняты азартной игрой под названием «Хочу разбогатеть».

– Люблю грозу в начале мая! – жена Зоя разжала кулачок, швырнув на планшет кубики с черными точечками…

Брусницын шагнул в коридор, забитый множеством вещей. Узкий диван с золотистой обивкой, торшер с баром, много книг… Присев на край дивана, Брусницын снял с полки Малую энциклопедию, раскрыл наугад… Мелкий шрифт расплывался, дрожал. Наконец буквы точно насытились, успокоились и выстроились в четкие ряды. Слово попалось незнакомое – «Инкрет». Оно означало гормон, проникающий непосредственно в кровь или лимфу… Брусницыну представилось: если этот инкрет попадает в кровь, то общий тонус становится активным, а в лимфу – наоборот, хандра. Почему он так решил, Брусницын не знал.

Интересно, куда сейчас выделяется его инкрет? И вообще, странно, он сидит в гостях у малознакомых людей, сидит тихо, ни с кем не связывается, а внутри него черт-те что делается. И Брусницын вдруг подумал, что он, Анатолий Семенович Брусницын, сорока лет от роду, женатый, отец девочки Кати, руководитель группы каталога архива с окладом в сто тридцать рублей… скоро умрет. Почему?! Вроде и не болеет особенно ничем. А эта история с психоневрологом – так, ерунда, если разобраться. Только что бюллетенил недельку… Ага! Именно тогда его и посетили эти вялые мысли о смерти. Он еще подумал, что смерть его была бы совершенно некстати, с массой неудобств для близких – незавершенные дела, долги… Гальперину, например, с прошлого лета должен сорок три рубля. Занимал пятьдесят, но семь рублей возвратил с публикации заметки о крушении царского поезда, а сорок три рубля так и висят. Гальперин – добряк, говорит, отдашь, когда будет. А когда будет? Все какие-то суетливые дела, непредвиденные платежи… Вспомнив Илью Борисовича Гальперина, Брусницын улыбнулся. Как-то Брусницын попал в кабинет зама по науке, надо было просмотреть тематический план – у Гальперина тогда прихватило сердце, он отлеживался дома… Разыскивая план, Брусницын наткнулся на начатое письмо. Он бы не стал читать, если бы не обращение – витиеватое и смешное: «Разлюбезная моя Ксантиппа, услада души и тела…». Брусницын рассмеялся в голос. Он представил Гальперина в образе Сократа, что изливается своей жене – Ксантиппе… Но то, что прочел Брусницын дальше, его изумило. Оказывается, в документах, которые вытряхнул из сундука, упрятанного в монастырской трапезной, Женька Колесников, в деле какого-то уездного помещика Сухорукова наш уважаемый Илья Борисович Гальперин обнаружил… три письма Льва Николаевича Толстого! Брусницын не поверил своим глазам и вновь перечитал строчки влюбленного Сократа. Да! Самого Толстого. Целых три письма! Правда, Гальперин сомневался в их подлинности и решил не обнародовать находку до идентификации. Но, судя по всему, у помещика Сухорукова имелось и ЧЕТВЕРТОЕ письмо, которое он отослал кому-то из своих родственников. То ли Издольским, то ли Лопухиным. Подробней в документах не указано, надо просмотреть фонды этих родственников…

Далее Гальперин предлагал использовать «находку» в диссертации, над которой работала «Ксантиппа»… Весть настолько ошарашила Брусницына, что он и не вникал в дальнейшее содержание письма. Ай да Илья Борисович! Только представить – какую сенсацию вызовут письма Толстого, если они подлинные… Конечно, было искушение самому заняться фондами Издольских и Лопухиных, поискать четвертое письмо. Но профессиональная этика сдерживала Брусницына. Да и с чего это он вдруг ринется в архив – негоже читать чужие письма… А жаль!

Брусницын вздохнул и оставил энциклопедию, где затаилось взволновавшее его слово «инкрет». Поднялся с дивана и направился в кухню.

Нравилось ему на кухне у Варгасовых. Все тут дышало благополучием, все вещало о том, что хозяева с жизнью в ладу и согласии. Даже сейчас, в суматохе вечеринки… Шкафчики с красными дверцами, обои замысловатого рисунка. Плита импортная. Голубая посуда из гжельской керамики, что сейчас модно. Хорошо живут Варгасовы… Особенно нравился Брусницыну аппарат под названием «Родничок», что висел над водопроводным краном.

Но едва он успел поднести стакан к губам, как Брусницына окликнули.

Этого полноватого мужчину в сером джемпере он приметил еще в гостиной. Ему показалось, что мужчина с подчеркнутой любезностью оборачивает лицо в сторону Брусницына. А так как все гости уставились в телевизор, по которому гоняли через видеомагнитофон какой-то фривольный фильм, то внимание незнакомца было весьма заметным.

– Анатолий Семенович? – мужчина прикрыл за Брусницыным кухонную дверь. – Вам нехорошо? Что-то вы бледный…

– Нет, нет. Все в порядке, – промямлил Брусницын, недоумевая, откуда незнакомец знает его имя-отчество. – Решил воды попить.

– От чего человек толстеет? – незнакомец добродушно пошлепал по заметному брюшку. – От воды! Многие считают – от мучного. Нет, от воды. Доказано… Впрочем, вам это не грозит, счастливчик.

Брусницын пожал плечами и потянулся к крану.

– Я, собственно, и пришел сюда, чтобы с вами познакомиться. Меня зовут Ефим Степанович, а фамилия – Хомяков.

– Вот как? – Брусницын бросил через плечо взгляд на Хомякова.

– Ага. Дело у меня к вам, Анатолий Семенович.

Хомяков тоже подобрал стакан, намереваясь отведать чудесной воды, за компанию.

– Не составите ли мне протекцию? Хочу поступить в архив. Интересуюсь нашей славной историей.

– Но я как-то… – замялся Брусницын.

– Не отдел кадров? – подхватил Хомяков. – Понимаю. Мне Варгасов сказал, приходи, мол, вечером, будет человек из архива, разнюхай. Вот я и пришел.