Отрицательный Отбор - Сергей Шведов

Когда поступал в местный политех, я жил в городе у дядя Феликса. Дядя был замдиректора шахты, имел пятикомнатную квартиру и приёмную дочь. Дочка его поначалу казалась мне так себе. Это потом она выросла в раскрасавицу, когда стала киноактрисой и телеведущей.

Я поступил на горный факультет, а общежития мне не дали. Пришлось снова жить у дяди Феликса. Дядей я его называю потому, что он был женат на двоюродной сестре моей матери.

С виду он был из себя настоящий подкарпатский гайдук -- горбоносая бандитская рожа с горящими очами и обвислыми усами. Родом был из Ивано-Франковска, закончил Львовский политех, работал на шахтах Львовско-Волынского каменноугольного бассейна. Потом добровольно перебрался в Прокопьевск.

Его жена, моя двоюродная тётка, очень гордилась своим мужем целиком и полностью -- от его красивой внешности, высокой должности до звучной европейской фамилии. С удовольствием называла себя по телефону:

-- Это я, Нина Ярош.

Дядя Феликс бурчал:

-- Какая ты Ярош? Рыжкова ты.

Это была перевранная писарями девичья фамилия тётки. На самом деле все в нашем роду по матери -- Рыжко, а по отцу -- Гудиновичи.

Вечерами дядя Феликс любил играть со мной в шахматы и хмурился, когда я затягивал свою любимую песню "За Сибиром соньце усходыть", которую любил петь мой погибший в шахтном завале дед.

Зовуть мене Кармелюком.

Кажуть, що вбываю.

Я ж никого не вбываю,

Бо й сам дущу маю...

-- Что ты опять затянул это бандеровщину?

-- Иван Кармелюк боролся за свободу украинского народа от москальского гнёта.

-- Во-первых, не Иван Кармелюк, а Устим Кармалюк. Во-вторых, ни за какую свободу он не боролся, а был изощрённым душегубом. Сейчас такого бы с радостью взяли в спецназ в диверсионно-разведывательную группу. В совершенстве говорил на идиш, молдавском, украинском диалекте и русском литературном языке. Если бы ты интересовался психологией, то понял бы, что перед тобой просто тип лихача-психокинестетика, который не может не бороться за первенство во всём. Кстати, у великороссов был его полный аналог -- народоволец Сергей Желябов, который сам напросился на виселицу после покушение на Александра Второго, лишь бы не отстать от своих подельников и войти в историю.

Гуцул дядя Феликс строил из себя забойного русопята. Все прибалты для него были недоделанными лабусами, украинцы -- дебильными рагулями и жлобами-хохлами, а белорусы -- подополяченными бульбашами. Меня просто выводил из себя его великорусский шовинизм и утверждение, что шаровары, кушак и чоботы запорожских казаков -- повседневный наряд турецкого крестьянина прошлых веков, как и оселедец или чуб -- прически янычар.

-- Как бы ни называлась твоя страна в прошлом, что бы ни случилось в прошлом с ней, никогда не осуждай ни страны, ни народа. Народ всегда прав. Если бурчишь на свою страну, ты работаешь на её врагов. А врагов у нас, русских, всегда хватало.

-- Вы же не русский, -- дядя Феликс.

-- Позволь мне самому определиться. Был бы ты поумней, то понял бы, что русские -- последняя сила, удерживающая человечество.

-- Удерживающая -- от чего?

-- От края бездны, умник.

Мне было вдвойне обидно такое слышать от украинца-западенца, потому что сам тогда я уже перекрасился из сарматствующего полонофила в свидомого бандеровца, как сейчас говорят. Даже жидкие усёнки отпустил. Хотя повторюсь, что никакой "теоретической" подготовки по бандеровщине я не получил. Кстати, даже "Радио Свобода" на украинском не слушал, потому, что у меня не было минского приёмника "Океан". Тогда было царство коротковолнового эфира, как сейчас повсюду властвуют компьютерные сети.

Забыл уточнить, что на излёте советской власти общежитие политеха было под завязку забито торгашами-мешочниками из солнечного Туркестана и неграмотными потомками грамотеев Фирдоуси и Омара Хайяма. Дядя Феликс обещал устроить меня в рабочую общагу своей шахты. Но я учился да учился себе в политехе, перешёл уже на третий курс, играл с дядей Феликсом вечерами в шахматы, а о рабочей общаге дядя ни словом не упоминал.

Как-то я не выдержал и ляпнул грубовато:

-- Дядь Феликс, а как мой вопрос с общежитием?

-- Да я сразу же на следующий день выписал тебе направление. Вон оно лежит на подоконнике. Уже выгорело на солнце. Только на кой это тебе? У меня ты имеешь в распоряжении отдельную комнату, прекрасное питание, да ещё тебя твоя тётка обстирывает. А вся стипуха остаётся тебе на пиво.

Тут я всё понял сразу -- Феликс задумал женить меня на своей дочке. Тётка моя была бесплодной, дочку взяли в детдоме. Мы с ней не родственники по крови, нас можно поженить.

Не то чтобы моя троюродная сестрёнка была уродиной, просто так себе скромница. Я же не знал, что этот серый воробышек через пару лет станет жар-птицей и секс-бомбой. И ушёл в общагу.

И ещё мне надоели дядины насмешки над самым святым для меня -- нэнькой Украиной, анекдоты про тупых хохлов и безголовых гуцулов. А рассказы Гашека про тупых украинцев-русинов из дядиной библиотеки для меня тогда были просто отвратны. Меня бесило его утверждение, что самый классный и рентабельный уголь -- только на Кузбассе. Прокопьевск -- самый перспективный и безопасный для проживания город, а Львов-Лемберг -- австрийское захолустье.

-- Немцы-австрияки по историческим проигрышам держат почётное второе место перед вечными неудачниками поляками.

Короче, меня уже достал дядя Феликс и этот Прокопьевск. Даже столовая в моей рабочей общаге меня бесила. Она ничуть не напоминала изящное западное кафе. Там вечно было в меню только борщ с огромным куском мясом в глубокой тарелке до краев, гречка с двумя огромными шницелями, каждый на полтарелки, и жигулёвское пиво. За всё -- про всё за вычетом стоимости бутылки выходило пятьдесят копеек, цена двух пачек папирос "Беломорканал", а стипуха у меня была семьдесят два рубля, потому что я учился на горном факультете. За общагу платил меньше трёх рублей в месяц. На пиво оставалось слишком много и без заботы моего дядюшки Феликса.

Получив диплом, я даже с ним не попрощался, когда из Сибири укатил во Львов. Хотел ли я перебраться оттуда на вожделенный Запад? Да. Рвался туда, как на потерянную родину. Но советская граница была на замке. Мы жили в клетке за запорами. Только в старости я понял, что это была не клетка, а оранжерея.

3

Львов -- Лемберг -- Львув -- Львив... В Стрийском парке цвели липы. Я наслаждался европейской красой и чистотой. Рядом со мной на лавочке молодая мама подбрасывала на руках пухлого мальчонку, одетого в расшитую крестиками сорочку.