Сидовы сказки - Владислав Артурович Кузнецов

рядышком — только её внутри церковной ограды, а его сразу на другой стороне. Многие хотели жилище Неметоны отыскать, да поквитаться за жизнь родни да за испуг, но дальше разговоров дело не пошло. Потому как все вдруг забыли, чьего рода и клана были охотник и соседская невеста. Причём от неё хоть камень остался с именем, да кой-кто помнил, как её на улице видел, или у колодца. Ну и история эта. А от охотника — ничего. Даже холмик могильный исчез, как не было. Не рождался, мол такой… И всё.

Сказ о шахматной доске

Жил некогда свинопас. Нет, не красный, одноглазый, однорукий и одноногий. Обычный парень. Хотя, пожалуй, примечательный. Оборвыш он был, каких поискать. Да и пастух не самый прилежный. Стадо пасется, а он спит себе. И как его не сожрали? Нет, не волки — свиньи. Да, такая в Мунстере порода — страшней местного хряка зверя нет. Ну, разве еще мать за поросят вступится… Право, если б в бою с Кухулином Морриган обернулась не волчицей, а нашенской хрюшкой, осиротел бы Улад пораньше. Но пастуха свинтусы не трогали. Видно, считали за своего.

Так и в тот денек было: пастух спит, стадо само о себе заботится. Желуди ищет, гнезда птичьи зорит. Лепота… Только чует парень сквозь сон — брюхо у него по-особому чешется. Не блохи, не муравьи, не кузнечики — что-то шлепает по впалому пузу, и это что-то никак не меньше заячьей лапки. А еще, над самым ухом, голоса. Спокойные, негромкие. Один — словно мужчина важный говорит. Другой — вроде, девчонка озорная отвечает.

— Ты куда лезешь? Это десятая линия!

— Поле есть, на него и хожу. И вообще, кто доску потерял? Ты, меднобровая, или я?

— Я-а… Ну, потеряла. Со мной бывает. Сам знаешь.

— Знаю. Золото Рейна до сих пор аукается… Ну как так можно — раз, и с концами, навсегда? Камбрийцы даже слово специальное придумали. Мол, все "теряют". А ты — "заховываешь". И не надо мне тут песнь валькирий петь. Это хорошо мародеров на поле битвы распугивать. А с меня как с гуся вода. А кто копье Нуады посеял? Может, из-за этого мы сынам Миля две битвы проиграли.

— Не посеяла, а припрятала. Вот от таких, как ты! Единственная память об отце, — тут наш пастух явственно расслышал шмыганье носом, — и ничего в нем особого нет. Копье как копье. Древко — ясень, наконечник вообще медный. Даже не бронзовый еще! Тупится, гнется… Шах!

Тут пастух почувствовал, что на нос ему что-то поставили.

— Эй, ты куда залезла?

— Куда по правилам положено. На черное поле!

— Нос — черное?

— Конечно! Глянь, какой чумазый…

— Тогда это — белое.

— Согласна. И где свинопас в побелке перемазался?

Пастух приоткрыл левый глаз. Осторожно-осторожно. Видит сквозь ресницы: сидит на траве богатырь, весь в багреце и золоте, улыбается… Закрыл парень левый глаз, в правом щелочку разлепил. Сидит дева в платье цвета морской зелени с серебряной ниткой. А уши у обоих острые… Сиды! И оба что-то по его, пастуха, телу переставляют. Оба глаза приоткрыл. Глядь, а на пузе, на груди и даже на носу — фигурки. Самоцветные, на солнышке так и блестят. Те, корорыми девица ходит, все рубиновые, которыми богатырь — те изумрудные. И скачет эта лепота по его лохмотьям быстро да ловко, словно блохи. С прорехи на заплатку, с потертости на штопку, с масляного пятна — на ягодное.

Моргнул — нет сидов, словно приснились. А рядом — лепешка. На вид обычная, не овсяная даже, ячменная. Припомнил парень — у сидов в холмах овес не родится. Оттого волшебный народ при первом случае овсяную муку выменивает. Когда один к трем — радуется, а уж один к двум за редкую удачу считает.

— Могли, и монетку оставить, — проворчал пастух. Знал, что сидовское золото может сучками да листьями прелыми обернутья. Но надеялся всучить богатею, какой не обеднеет… А медь и серебро и от волшебных существ можно смело брать.

Запустил парень в лепешку зубы. А та, пусть и ячменная, да вкусней любой еды, что бедняку пробовать доводилось! Подобрел пастух. Прилег досыпать денвные сны. Но для себя решил: если еще такая удача приключится, что сидам от него чего понадобится, непременно монетку просить.

Назавтра, он однако, отспал весь день спокойно: от рассвета до заката. И так шесть дней. И только неделю спустя снова почуял, как на впалом животе фигуры к игре становятся. Открыл глаза, и говорит:

— Соседи добрые да любезные! Играйте, хоть до вечера, мне не жаль. Но если желаете, чтоб я лежал смирно, и не помешал игре, даже если муравьи меня будут грызть, а блохи щипать, уплатите мне монетку. Хотя б самую маленькую медяшечку.

Переглянулись сиды.

— Я кошель забыл, — говорит красный.

— А я поиздержалась, — жалуется зеленая, — ни медяка не осталось.

— Волшебное сделай.

— Не умею!

— Это же просто…

Тут взял богатырь камешек, на ладонь положил, подул — глядь, а у него в руке солид золотой, новенький!

— Запомнила? — спрашивает.

Взяла девица камешек. Подула… Тот с ладони ручейком стек. Понурилась.

— И так всегда, — говорит, — потому и поиздержалась. Я-то всегда настоящим плачу. И хорошим людям, и плохим… А сейчас и нет ничего. Только вот лепешки, перекусить взяла.

Сид кивает. пастуху говорит:

— Выбирай. Волшебное золото или ячменная лепешка.

Тот рад-радешенек. Хвать монету поскорей!

— Золото, — говорит. — Вы играйте, а я посплю.

Так и вышло. Сам не заметил, как заснул. Проснулся, свиней обратно в деревню погнал. И все думал, кому монету подсунуть. Решил с приятелем посоветоваться. Тот, прямо скажем, тоже был оболтус — но не такой горький. Да и семья побогаче… Зашел разговор. Вынул наш пастух из-за щеки солид.

— Вот, — говорит, — сиды дали…

И солид у него прямо на ладони камешком оборачивается!

— Дурачина! — шипит приятель. — Пока не разменяешь, холмовых жителей поминать нельзя! И имя Господне произносить.

Почесал пастух затылок.

— Неловко вышло, — признал, — да зато ты мне теперь веришь.

— Что да, то да, — согласился дружок. — Слушай, хочешь настоящую монету? Не золотую, медную. Не новую, потертую. Ну и не сидовскую. Мою.

— Хочу, — сказал пастух, — давай сюда.

И ладонь лодочкой подставил.

— Не за так. И не сегодня.