Когда труба зовет - Олег Константинович Селянкин

командира. Голос у него был, надо прямо сказать, тогда спокойный, ни грамма волнения в нем не чувствовалось. А если командир спокоен, то и нам легче, хотя о страшных вещах говорится. Почему? Нет психоза — вера в свои силы больше.

— Мы, товарищи, честно дрались с врагами, — продолжает командир. — И, хотя отступали, никогда не бегали! Чести советского солдата не опозорили!.. А сейчас у нас два выхода: либо уничтожить корабль, чтобы врагу не достался, высадиться на берег и пешком идти к своим, либо кораблем прорываться через заслоны врага, выйти на свободный Днепр и опять громить фашистов! Только предупреждаю: кораблем прорываться сложнее; и курс его известен, и сам он не то, что человек, за кустиком не схоронится… Мы, командиры, решили прорываться кораблем. Так, как я уже говорил, и труднее, и опаснее, но зато какой урон фашистам будет!.. Если есть среди команды такой человек, который за свои нервы не ручается, пусть сейчас сходит на берег. Для решительного боя нам нужны только самые смелые люди.　

Замолчал командир. И мы стоим, молчим. А сами по сторонам глазами зыркаем: объявится гадина — в клочья разорвем.　

— Так и знал, что у нас нервных нет, — спокойно говорит командир и тут же командует: — Корабль к бою изготовить!　

Изготовить корабль к бою — для нас дело привычное. Быстренько все сделали и доложили, что к бою готовы. Стою я у своей пушки и, как сейчас помню, поглаживаю снаряды, будто ласкаю, и молчу. Также, молча, стоят на своих местах и товарищи. Чувствую, думка у всех одна: так дать фашистам, чтобы век нас, советских солдат, помнили!　

А канонерка быстро идет вниз по реке. Ночь — темнущая. На небо я не смотрел, были там звезды или нет, сказать не могу. Но что берегов реки мы не видели, это уж точно. Разве, изредка надвинется на корабль что-то черное, большое и опять исчезнет.　

Только очень опытный командир мог вести корабль в такую ночь.　

И вдруг вспыхнул на берегу стог сена. За ним — второй, третий… Много стогов враз запылало. Сразу Днепр словно кровью залило.　

Нас, как на ладошке, видно, но зато и враг у нас перед глазами. Выбрал я для своей пушки танк, выстрелил по нему… Свидетелей здесь нет, да врать не буду: промазал тем снарядом.　

А танк, значит, как развернется, как даст!.. В самый борт корабля попал… И тут такая на меня злость напала, что свет божий не мил: «Ты мой корабль увечить?!»　

В щепки разнес я тот танк со второго снаряда…　

Сколько времени мы дрались — не знаю. Но вот чувствую, что дрогнула наша канонерская лодка, пошла ко дну…　

Конечно, тут бы о своем спасении думать надо, а я не могу! Бить врага, бить проклятущего — вот и все мои мысли.　

Потом все же глянул по сторонам и вижу, что дружки мои тоже с боевых постов не уходят, тоже ведут огонь по фашистам. А их, фашистов, на берегу тьма-тьмущая высыпала. Тут тебе и танки, и пушки, и автоматчики. Бей, не жалей!　

Хитро потонула наша канонерская лодка: сама на дне реки стоит, даже палуба под водой, а пушки стрелять могут!　

Конечно, по всем инструкциям наш корабль считался погибшим. Вроде утопили его фашисты.　

— Огонь по врагу! — кричит командир. — Или устал, Нестеров?　

Нестеров — это я.　

Покосился я на командира, обидеться хотел. А увидел его — обида пропала. Стоит наш командир на крыле мостика, стоит во весь рост ничем не прикрытый, а трассирующие пули ткут вокруг него свою паутину. И около головы, и у самой груди так и мелькают, так и мелькают.　

Но стоит наш командир на своем боевом посту!　

С затонувшего корабля мы бой вели до тех пор, пока все снаряды в фашистов не выпустили. Сколько фашистов уложили — не знаю. На похоронах не был. Но зато известно, что богатые они были. Много деревянных крестов выросло на другой день на берегу Днепра.　

— Команде покинуть корабль! — приказывает командир и, знаете, не спеша спускается с мостика. Как после учений. Будто не бьют по нам взбесившиеся фашисты из пушек, пулеметов и автоматов.　

Взорвали машины, пушки и покинули корабль. Последним ушел с корабля наш командир. Сзади нас и через Днепр плыл. Словно прикрывал своих подчиненных.　

Переплыли мы Днепр, пересидели день в лесу и тронулись на восток, чтобы со своими частями соединиться и опять начать лущить фашистов.　

Прямо скажу, тяжелым был тот первый день во вражеском тылу. Мокрые, полураздетые, сидим под деревьями и друг на друга смотреть боимся. Уж больно мало нас осталось. Может, виноваты мы перед теми, которые погибли?　

Сидим, пригорюнившись. Помалкиваем. Даже раненые, а их у нас восемь было, не стонут, пить не просят.　

Тут выходит из-за деревьев наш командир. Фуражка на нем, китель на все пуговицы застегнут. Ну, точь-в-точь как на корабле! Только брюки без складок, да в лице кровинки нет.　

Вышел из-за деревьев, остановился посреди поляны,　удивленно оглядывается, смотрит на нас так, будто впервые видит. А потом и спрашивает:　

— Извините за беспокойство, товарищи. Вы не знаете, где размещается команда канонерской лодки «Верный»?　

Не поняли мы сначала своего командира, сидим и смотрим на него. Потом лейтенант, который у нас на корабле артиллерией командовал, вскочил да как крикнет:　

— Встать! Смирно!　

Крикнет — к слову пришлось. Не крикнул, а так, знаете, внушительно сказал.　

Мы, как и положено, руки — вниз, подбородок — к небу. И, честно вам скажу, никогда до этого с таким удовольствием я не выполнял команд. Стою по стойке «смирно» и чувствую, что слезы глаза застилают. Почему, спрашивается? Силу в себе почувствовал! Кто мы такие были до тех пор, пока лейтенант не скомандовал? Так, кустари-одиночки, прячущиеся от фашистов. Кем стали после этой команды? Экипажем канонерской лодки «Верный». Маленьким, но экипажем, у которого даже командир есть!　

А наш командир говорит:　

— На канонерской лодке «Верный» трусов не было. Если они примазались к нам сейчас, если они попытаются опозорить честные имена товарищей, смертью храбрых павших в бою, — сам расстреляю!.. Лейтенант Прутков, вас назначаю своим помощником. Составьте боевое расписание и до каждого матроса доведите его место в бою. С этого часа начинаем жить по корабельному распорядку. Разойдись!　

Лейтенант, разумеется, списочек составил, и узнали мы, что осталось нас тридцать два человека. Тридцать два злых матроса — сила!　

И пошла наша жизнь по корабельному распорядку, точно и без задоринки,　

Много за те дни и ночи пережито