ЯВЛЕНИЯ ДУШЕВНОЙ ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА ПОСЛЕ ЕГО ТЕЛЕСНОЙ СМЕРТИ - Григорий Дьяченко

Минута кончины праведного, кроме указанных чудесных явлений, сопровождается многими другими – как в самом праведнике (напр. прозрение в будущее), как бы предвкушающем уже наступление высшей духовной жизни, так далее во внешней окружающей природе: необыкновенное блистание света, благовоние, землетрясения, бури. В подтверждение этого в 111 кн. «Диалогов» приводится, между прочим, рассказ о кончине Павлина Ноланского: «Когда он был уже при последних минутах, вдруг потряслась земля, и ложе, на котором он возлежал, поколебалось, между тем самый дом оставался непоколебимым».

Духи тьмы, в образе личных и страшных существ чудовищ, также появляются пред одром умирающих, стараясь овладеть их душою, – в образе «черных людей, мавров – эфиопов», или в виде «дракона», с разинутой пастью, готовящегося поглотать умирающего. «Некто Хрисаоргий, – по рассказу человека, близко знакомого св. Григорию, настоятелю одного монастыря, – пред тем самым временем, как душе выйти из тела, открытыми глазами увидел черных и страшных духов, которые стояли пред ним и готовы были схватить душу его и отнести в адскую темницу. Он затрепетал, побледнел, громко стал просить отсрочки и странным и смущенным голосом звал сына своего Максима… Собралось все семейство с плачем и трепетом. Злых духов, от которых он так сильно страдал, домашние не могли видеть, но узнали о присутствии их из смущения больного, бледности и трепета. Со страха от их черных лиц Хрисаоргий переворачивался на постели туда и сюда; лежал на левом боку, поворачивался к стене, и везде они были. Стесненный ими до чрезмерности, он отчаивался, что не освободится от них и стал громким голосом кричать: «Отсрочку хоть до утра! Хоть до утра!» Но во время самого этого крика душа была взята из тела»… Передавая этот рассказ, св. Григорий говорит, что видение это служило «предостережением для нас, которых еще ожидает долготерпение Божие», так как для самого умирающего оно уже не могло иметь пользы – его душа была взята из тела. По другому рассказу, один умирающий, за которого окружавшие его усердно молились, чтобы Господь отпустил ему согрешения, – вдруг громким голосом закричал, прервав молитву: «Отойдите, отойдите, я отдан на съедение дракону, но он не может сожрать меня по причине вашего присутствия. Голову мою он проглотил уже; дайте ему место, чтобы не мучил меня более, но сделал со мной, что хочет. Если я отдан ему на съедение, то зачем из-за вас терплю замедление?» Тогда братия стали говорить ему: «Что ты говоришь, брат? Положи на себя знамение святого креста». С великим криком отвечал он: «Хочу перекреститься, но чешуя дракона препятствует мне». Услышав об этом, братия простерлись на землю со слезами и стали еще усерднее молиться об его избавлении. Вдруг больному сделалось получше, и он воскликнул громким голосом: «Благодарение Богу! Дракон, намеревавшийся сожрать меня, бежал; отгоняемый вашими молитвами, он не мог стоять здесь. Молитесь только за мои грехи, потому что я готов раскаяться и совсем оставить мирскую жизнь». Таким образом, человек, который, как сказано, было, стал уже холодеть в оконечностях своего тела, сохраненный для жизни, всем сердцем обратился к Богу; после того, изменивши свои мысли, он долго подвизался с сокрушением сердца, и тогда только душа его разрешилась от тела».

2. Кончина праведников по рассказам в письмах очевидных свидетелей

а) КончинаНовоспасскогоиеромонахаФиларета, всхимеФедора [4] 28 августа (1842 г.) в 7 часов утра этот старец мирно и свято почил от всех трудов своих. Бог удостоил меня в продолжение десятидневной его болезни ему послужить и быть свидетелем многих дивных происшествий, которые вам единому, как духовному другу, желаю открыть. Когда старец стал ощущать слабость, безболезненную еще, но сказал: близка кончина моя. Эти слова узнал митрополит Ф. и поспешил посетить старца. Много утешительного и назидательного сообщил старец владыке, который со слезами внимал словам покойного. 29-го в Успенском соборе я узнал, что отец мой очень плох, и поспешил в Новоспасский монастырь. PI точно, нашел его в самом страдальческом состоянии, он стонал очень тяжело; ибо внутренний антонов огонь, особенно в мочевом пузыре, начинал его палить. 24-го ему сделали операцию, и от сильного кровотечения он получил некое облегчение: терзания его уменьшились, и он начал живее молиться; с каждым его дыханием повторялось им: «Иисусе, Спасе сладчайший»; даже когда он засыпал, действие сердечной молитвы в нем не умолкало. На 26-е в ночь, может быть, в часу третьем утра, старец вдруг воодушевился; невидимая сила его подняла, он встал и, указывая перстом в дверь, воскликнул: «Вот Спаситель, вот Спаситель! К Спасителю меня!» Лицо его просияло, и реки слез потекли из очей его; он пожелал приобщиться. Когда святые Дары внесли в его келлию, он заплакал. По принятии оных, он начал простирать руки; ему поднесли теплоту, но он головою указывал на потир и, взяв его в руки, прижал его к сердцу, начал его лобызать и горько рыдать. После соединения со Христом, он еще живее стал молиться и среди ежеминутного призывания имени Иисуса обращался к нам, предстоящим, и говорил: «Спасайтесь, спасайтесь». Не только жители Москвы, но и соседних деревень и городов приходили к старцу на поклонение, ибо слух о его болезни везде распространился. В таком дивном молитвенном состоянии он пробыл почти 50 часов. С 27-го на 28-е он, видимо, стал слабеть, дыхание стало прерываться; в седьмом часу медленно стали читать отходную, и при чтении последнего стиха мирно и свято предал он дух свой Господу Богу.

В течение четырех дней толпа народа не выходила из обители, надгробное пение не умолкало, слезы любви и благодарности орошали останки праведника. Митрополит его погребал; во время отпевания он горько плакал и несколько раз при прощании целовал с благоговением десницу мужа, исполнившего закон Христов и исполненного Божественной благодати. До вечерни не могли закрыть его могилы, потому что, может быть, 2000 человек стремились лобызать его гроб и поручить себя его предстательству.

б) КончинаЗадонскойстарицыЕвфимииГригорьевны [5]. Старица Божия Евфимия Григорьевна, пишет о. Зосима, скончалась 15 января (1860 г.) в 9 часов вечера, а 18 января о. архимандрит соборне служил позднюю обедню за упокой её души в Царстве Небесном, и с 14 иеромонахами в облачении отправил по ней погребение и тело её предал земле. Могилка её в часовне, рядом с затворником Георгием по левую сторону, а с правой покоится схимонах Митрофан, которого она тоже лично знала и бывала у него, и пользовалась его советами и наставлениями. О месте её покоя, чтобы её в часовне похоронили, приказал еще покойный батюшка, затворник Георгий, и великий Старец отец Иларион из Троекурова, где ныне женская община. Да я её и сам много любил, почитал и уважал вот уже 25 лет; зато взаимно и она меня любила нежно, как сына, и берегла, как свою душу. В духовном отношении ей открыты были от Господа все мои чувства и мое сердце. Чего, бывало, сам я за собою недосмотрю, а она меня предостережет и наставит. По её собственному желанию я её 9 января, в субботу, в 4 часа вечера, соборовал святым елеем, в воскресенье, 10-го, после ранней обедни исповедал её и причастил Святых Тайн Тела и Крови Христовых; в четверг, 14-го, еще приобщил её Святых Тайн и прочел отходную. В пятницу, за час до смерти, я был у ней, и все время она была в ясной памяти и говорила. За четыре дня до смерти она стала очень хорошо слышать, много лет бывши крепка на ухо. Скончалась, как заснула. Стояла в теплой комнате, но никакого тяжелого запаху от нее не было и не распухла, а напротив, еще мертвая похудела: лицо её было чистое, приятное и светло-желтое, как восковое. Она почила, потрудившись на сем свете 115 лет. Но удивительно то, что на головке волосы черные не поседели. Она с нетерпением все желала поскорее переселиться в вечность и о сем часто просила Господа Бога. Жизнь старицы во всем была преисполнена чудес. Она была вроде юродивой, но не всегда, а это на нее находило временно. Назад тому 65 лет, когда она жила в своем селе в келейке, вдруг случился ночью пожар. Это было зимою; зазвонили тревогу; она встала и побежала по селу босая в одном белье и, подойдя к дому, приказывает огню властно так огонь, иди сюда, жги этот дом: тут живут великие грешники и нераскаянные. Огонь повиновался ей рабски; с места пожара сейчас же летели головни с огнем, и загорался дом, как бы далеко от пожара ни был. И так несколько домов вымела она, и это все она делала вне себя. Опомнилась она в доме священника, и, когда увидела себя полураздетою, ей стало совестно всех: она оделась. Это верная история; она сама мне рассказывала и еще многие» [6]