Суть времени #27 - Сергей Кургинян

Подумаем над несколькими вопросами, ещё более сложными.

Во–первых, давайте самым масштабным способом рассмотрим проблему национализма – под самым крутым и мировоззренческим углом зрения, максимально поднимая в этом вопросе планку. Что такое национализм? Без чего не может быть национализма? Я сейчас не буду даже говорить о том, что тут есть некоторые очень важные понятийные тонкости – «дьявол всегда в деталях»… Чем народ отличается от нации, нация – от национальности, национальность – от народности и так далее. Все говорят: «народ, нация – это одно и то же». Это гигантский сумбур, который надо, надо обязательно преодолевать. Мы сделаем это. И я делаю уже это. Но я сейчас не об этом. Это частности. Это актуальнейший, жгучий интеллектуальный вопрос, но есть ещё философские вопросы, мировоззренческие, вопросы самого высокого уровня.

Какой вопрос самого–самого–самого высокого уровня можно задать, коль скоро речь идёт о национализме со знаком «плюс»? Вот, что нужно для национализма? И без чего национализма быть не может в принципе?

Национализма не может быть без очень точного ощущения того, в чём национальная специфика, национальный голос в мире, в чём лидирующая роль, в чём незаменимость, в чём невероятная важность твоего народа, в чём его исключительный–исключительный–исключительный позитив. Я не говорю об исключительности. Но если уж говорить до конца, то, в конце концов, даже в случаях, когда это приобретает форму национальной исключительности, то это плохо, это нехорошо, это неверно, но это про то, понимаете? Это про национализм. Он в этот момент становится больным и каким–то очень резким и надрывным, но он ещё может быть.

Когда же его не может быть? Когда?

Когда сами же эти псевдонационалисты дают своему народу такие оценки, при которых оказывается, что народ–то этот барахло, лох, лошадь, на которой едут чужие элиты, идиот, выродок. Вот они же все (вы почитайте внимательно, мобилизуйте семантический слух!) разговаривают о своём народе без любви, без уважения, и уж, безусловно, без какой–либо даже попытки сказать, в чём же он так ценен–то – народ. Почему ты националист?

Почему это так важно?

А это делали все. Как все здоровые националисты, так и все ультра – кто угодно. Начинаешь смотреть вот в эту неаппетитную кашу с червяками, называющими себя националистами, – там ничего нет, понимаете? Это не вопрос – кто из них сколько и как упражняется с какими–то словами, какую ахинею несёт по моему поводу. Да ладно. Но хоть одно слово, хоть одно слово по существу о своём народе. Хоть одно. Максимум: «Наконец–то станем, как эстонцы». Значит, [мы] хуже, чем эстонцы, да? Хуже, да? И это национализм?

Это закомплексованность немыслимая, которая ни с каким национализмом сочетаться не может. Даже уродливые формы национализма компенсируют подобного рода комплекс какими–то возвышениями. А здесь даже попытки что–то возвысить нет. Никакой попытки даже нет. И называется это национализмом?

В этом смысле, как это ни парадоксально звучит, единственная формула, в пределах которой может развернуться высокая национальная страсть, дана нами. Я на лавры националиста не претендую. Но если, в порядке дикого парадокса современности, вдруг выясним, что мы–то единственные националисты – не потому, что мы много хвалим что–то, и не потому, что мы ругаем чеченцев или кого–то, а потому, что мы говорим, что есть эта кривая русская коза альтернативного мирового развития… Вот это пожалуйста. Вот эта коза – это запросто в определённых руках оказывается фундаментом для построения здания здорового национализма. На философии «козы» можно построить такое здание, а на философии «наконец–то станем, как эстонцы» такое здание построить нельзя. В принципе нельзя, понимаете?

И обратите внимание, что если вы сами спокойно с этим разберётесь, то через одну минуту любому мыслящему человеку (не то, что с высшим, средним образованием) это станет понятно. Но ведь само по себе это не понятно, потому что всё безумно возбуждено.

Цивилизации.

«Вот так сказал Тойнби…», «не так сказал Тойнби…», «туда Тойнби всё это повернул, а Данилевский ещё туда…», «наши великие теоретики…», а что–то сказал Панарин…

Это не политический разговор.

Я всех, про кого вы восклицаете в своих нервных посланиях, с карандашом читал давным–давно.

У меня конспекты лежат по этим работам. Я их всех знаю. И никогда бы не стал об этом разговаривать, если бы не знал. Это как с несчастными гекатонхейрами… Есть детская книжка, где Геракл помогает Зевсу в войне с титанами, а гекатонхейры Зевса мобилизуют на сторону титанов. Ну, была такая история. Есть другие истории, где эти самые гекатонхейры Зевса атакуют, а Геракл только и может его защитить. На этих вещах те, кому нужно нас дискредитировать, много не наработают. Мы это всё знаем. Знаем достаточно досконально.

Более того, там философия очень простая. Олимпийские боги – это уже боги культурного государства. Под ними стоят вот эти боги–титаны и хтонические боги – гекатонхейры. И олимпийские божества всегда вместе с человеком сражаются против хтоники и против титанизма. Это такой закон, общий в мифической культурологии. Так построена любая мировая система. Ну, поверьте нам, мы в этом достаточно компетентны. Мы по всему миру ездили, специально занимаясь подобного рода вопросами.

Ну, вот то же самое с цивилизациями. Ну, занимались мы цивилизациями подробно. Там сколько людей – столько определений. Это как с национализмом. Национализм реальный – это эпоха модерна. Это буржуазный национализм полноценный. А всё остальное – это народничество феодальное, почвенное и всё прочее. А перед этим были ещё разного рода вещи. С национализмом проще, а цивилизация – это сам чёрт ногу сломит.

Цивилизация и культура… Вот цивилизация – это техносреда, в которой всё развивается, а культура – это вот то, что касается гуманитарного. Есть такое определение? Есть. Используется так слово цивилизация? Используется.

Цивилизация и дикость… Есть варвары, а есть цивилизованные люди. Используется? «Когда мы войдём в мировую цивилизацию», — говорил Горбачёв, имея в виду, что мы не в ней, то есть мы дикие, да? Цивилизация и дикость.

Другие цивилизации – в научной фантастике, да? «Цивилизованное состояние»…

Очень много этих определений. Слово «цивилизация» многозначно. Внутри него есть некоторая ниша определения цивилизации как некоего специального мира, устройства больших макросоциальных групп, общностей. Он же не говорит, что всё есть цивилизация, все большие общности есть цивилизация… Там есть конгломераты, там есть масса других вещей…

И всё это высоколобое (и мною, в принципе, любимое) разглагольствование жило себе, жило своей полуакадемической, полуконсервативной, почвенной жизнью и что–то там как–то обеспечивало. Это было очень интересно, а где–то не совсем интересно. Один из них – специалист действительно высокого класса и всё понимает до деталей, на это жизнь угробил. Другой специалист среднего класса. У одного есть теория, у другого теории нет, а есть одни описания. Неважно. Кто–то из них всех берёт «на хапок», как Шпенглер, а кто–то знает до тонкостей, как Тойнби. Это всё были вопросы… как вам сказать… академически–политические, интеллектуально–политические.

А потом появилось явление крупнейшее, политическое, мировое с оглушительной силой и мощью, которое только и можно обсуждать, если ты занимаешься политикой. И называется это явление «американский неоконсерватизм». Это огромное явление, невероятно сильное, жёсткое до беспощадности. Новое («новое» – я имею в виду не столетиями, отнюдь, определяемое). И вот оно сейчас, вся эта эпоха Буша… Вот уж не знаю, кто из них больше значит, Рамсфелд или Дик Чейни, все они вместе… Там их много, они очень сосредоточены. У них есть свой генезис, они живые, наполненные этой имперской страстью. И вот они взяли Хантингтона.

Вопрос не в Хантингтоне с его теорией цивилизации и конфликтами цивилизации. Вопрос в них. Они его схватили. И поволокли в большую политику. Он был испуган, потому что не знал, чем это кончится. Он понимал, что их авантюры могут кончиться тем, что их посадят в тюрьму, а он будет дискредитирован. Их пока не посадили в тюрьму. И, может быть, ещё они других будут сами сажать в тюрьму. На сегодняшний день они не сумели в один хапок достигнуть своей цели, но они перегруппировывают силы и всё прочее. Там есть эта теория цивилизации. Там. А для них конфликт цивилизаций – это конфликт с исламом. Крестоносцев с исламом. (Вот этот норвежский–то гражданин, который сейчас гору трупов наворотил, как раз рассуждает про этих крестоносцев и ислам).

Поэтому с точки зрения американского политического неоконсерватизма, с точки зрения мировой стратегии сегодня, цивилизация – это вот это. А с точки зрения одного академика – одно, а соседнего – другое… Сколько авторитетов, столько и цивилизаций. Но нас же интересует большая политика. Вот вы всмотритесь в неё – и поймёте, что там этот термин разыгрывается, как орудие войны, как финка, которую вам в живот хотят воткнуть. И для того, чтобы это оружие выбить, чтобы не дать использовать это оружие против вашей страны и так далее, надо понимать, как оно устроено, и нужно иметь другое оружие. А другим оружием является вот эта самая коза кривая. Поэтому хоть ты про цивилизацию, хоть ты про национализм рассуждай, а всё равно ты на эту козу выходишь. И выйти–то дальше некуда. Некуда. И топчутся уже много лет, и выйти никуда не могут. Как говорил Тарас Бульба: «А помогли тебе, сынку, твои ляхи?», – так и я могу сказать: «А помогли тебе, детку, твои цивилизации?».