Очерк французской политической поэзии XIX в. - Юрий Иванович Данилин

Францией была только радостью, залогом классового благополучия («Белая кокарда»), и оно нахально выплясывает на могиле нестрашного больше Наполеона («Мелюзга, или похороны Ахилла»). Энгельс с похвалой отметил «меткость», т. е. типическую точность, Беранже в изображении этих «мирмидонян легитимизма»[5].Поэт создал ряд сатирических типов эмигрантского дворянства, «ничего не забывшего и ничему не научившегося», по выражению Талейрана. Вот поглупевший от старости и обнищавший на чужбине чванный маркиз, наивно уповающий обрести на родине старые феодальные порядки, послушных крепостных мужичков и их дочерей, готовых подчиняться «праву первой ночи» («Маркиз де Караба»). Вот молодой вертопрах, растерявший в эмиграции свои феодальные грамоты и надеющийся восстановиться в «дворянских правах» на том основании, что предками его были всякие прожигатели жизни («Отпрыск знатного рода»). Вот величественная и распутная аристократка с целой свитой любовников («Маркиза де Претентайль»).

Но еще более ожесточенно сатира Беранже ополчается на католическое духовенство, в частности на иезуитов, подчеркивая такое же безразличие к судьбам родины у этих верных агентов Ватикана, стремящихся захватить в свои руки школу и черной силой властвовать над запуганными людьми («Святые отцы»):

Вы гнали нас когда-то вон,

Но возвратились мы с кладбища

Для школ, где пестуем детей,

И сечь больней,

И бить сильней

Мы будем ваших малышей!

Пер. Вс. Рождественского

В дальнейшем развитии антиклерикальной темы поэт будет высмеивать и обличать французских кардиналов, которые лицемерно предают анафеме его песни, хотя потихоньку и смакуют их фривольные темы («Кардинал и песенник»), и даже самого римского папу («Папа-мусульманин», «Свадьба папы», «Сын папы»). Всем этим реакционным силам католической церкви поэт противопоставлял образ добродушного и терпимого кюре, истинного слугу божества и гуманного друга людей («Наш священник»).

Одним из великолепных взлетов политической сатиры Беранже была песня «Плач о Трестальоне». Беранже вылепил здесь отвратительный тип активнейшего прислужника Реставрации, ожесточенного организатора «белого террора», убийцу множества людей, святошу, распутника и пьяницу. Песня иронически описывает похороны этого верноподданного Реставрации, которого так торжественно хоронит христианнейшее духовенство в уверенности, что он со всем почтением будет принят в царстве небесном.

В ряде типических образов сатира Беранже беспощадно разоблачала всех других слуг и приверженцев Реставрации, равнодушных к судьбам родины и заботящихся лишь о своих эгоистических интересах. Таковы продажные парламентарии Реставрации, всячески старающиеся угождать власть имущим («Пузан на выборах 1819 г.»). Такова вся палата пэров, тщетно возносящая к небесам моления по случаю начала своей сессии: небеса никоим образом не намерены ее благословить («Месса святому духу»). В песне «Паяц» поэт уничтожающе бичевал всякого рода перебежчиков, вчера еще угодливо служивших Наполеону, а теперь с лакейским подобострастием низенько гнущих спину перед Бурбонами. Не менее типичен образ трусливого обывателя, панически напуганного бесстрашными песнями поэта («Я с вами больше не знаком!»).

В язвительных сатирах поэт высмеивал полицию, преследующую и запрещающую песни, толкуемые ею вкривь и вкось, иной раз вовсе их не понимая («Злонамеренные песни»). Ненавидел он сыщиков и провокаторов, убийственно разоблаченных в песне «Господин Иуда» (в знаменитом переводе Курочкина — «Господин Искариотов»). Высмеивал оп суды и тюремные узилища («Действие вина»). Неистощимо изобретательный в формах смеха, поэт иногда делал вид, что и сам до смерти пугается своих крамольных песен («Стой, или способ толкований»), что якобы готов остепениться и гнать от себя всякое вольномыслие («Свобода»).

Но более всего мучаясь за судьбы Франции, Беранже с горькой насмешкой предсказывал: горячо любимая им родина, уже ставшая после Наполеона страной пигмеев, настолько измельчает под властью Реставрации, что чужеземному врагу не составит никакого труда завоевать ее («Бесконечно малые»); поэт подчеркивал при этом, что у Бурбонов ни в малейшей степени нет чувства национального достоинства — им бы и под властью чужеземцев только править своими забитыми подданными, как они правят и ныне.

Все измельчало так обидно,

Что кровли маленьких домов

Едва заметны и чуть видно

Движенье крошечных голов.

Уж тут свободе места мало,

И Франция былых времен

Пигмеев королевством стала, —

Но все командует Бурбон!

…………………………………………

Вдруг, в довершение картины,

Все королевство потрясли

Шаги громадного детины,

Гиганта вражеской земли.

В карман, под грохот барабана,

Всё королевство спрятал он.

И ничего — хоть из кармана,

А все командует Бурбон!

Пер. В. Курочкина

Политическая поэзия Беранже непримиримо и уничтожающее громила оружием насмешки, иронии и сарказма ненавистную народу Реставрацию. Миру существующего социального зла, трону Бурбонов, дворянско-клерикальной реакции 1820-х годов поэт противопоставлял дорогой ему мир простых людей, низов «третьего сословия», широких народных масс. Центральным здесь является образ простолюдина, впервые введенный Беранже во французскую поэзию XIX в.

Если в сборнике 1815 г. образ простолюдина представал обычно в чертах мелкого буржуа, порою хранящего память о революции XVIII в., благоговейно сберегающего ее трехцветную кокарду, и если поэт чаще обрисовывал этого простолюдина в его человеческих и обывательских слабостях, то здесь уже встречались и люди из мира городской бедноты, труженики, обитатели мансард.

В сборниках 1820-х годов образ простолюдина заметно усложняется. Его обывательские черты, вроде трусости и угодливости, становятся в условиях Реставрации предметом резкого сатирического осмеяния. В других же таких образах проступают даже черты санкюлота минувшей революции. В песне «Простолюдин» Беранже вызывающе противопоставляет человека из народа, как патриота, былым насильникам и сеятелям гражданских раздоров, феодалам и представителям католической церкви:

Мои прапрадеды не жали

Последний сок из мужиков,

С ножом дворянским не езжали

Проезжих грабить средь лесов.

Потом, натешась в буйстве диком,

Не лезли в камергерский чин

При… ну, хоть Карле бы Великом.

Простолюдин я, — да, простолюдин,

Совсем простолюдин.

Они усобицы гражданской

Не разжигали никогда;

Не ими леопард британский

Вводим был в наши города.

В крамолы церкви не вдавался

Из них никто, и ни один

Под лигою не подписался.

Простолюдин я, — да, простолюдин,

Совсем простолюдин.

Пер. М. Михайлова

Эта песня — своего рода манифест народной