Виктория (пер. В. К.) - Кнут Гамсун

Если бы она знала, какъ всецѣло принадлежитъ онъ ей каждымъ мгновеньемъ своей жизни! Онъ хотѣлъ бы быть ея слугой, ея рабомъ, онъ хотѣлъ бы расчищать ей дорогу своими плечами. Онъ хотѣлъ бы цѣловать ея маленькіе башмачки, впречься въ ея экипажъ и топитъ ей печь въ холодные дни. Онъ топилъ бы печь золочеными дровами… Викторія!

Онъ оглянулся. Никто не слышалъ его, онъ былъ наединѣ съ самимъ собой. Онъ держалъ еще въ рукѣ драгоцѣнные часы, они тикали, они шли.

Благодарю, благодарю за этотъ прекрасный день! Онъ погладилъ мохъ на камняхъ и упавшіе сучья. Викторія ему не улыбнулась; нѣтъ, это не въ ея привычкѣ. Она только стояла на пристани, и яркій румянецъ заливалъ ея щеки. Можетъ-быть, она взяла бы часы, если бы онъ ихъ ей далъ.

Солнце сѣло, и стало прохладно. Онъ почувствовалъ, что весь мокрый. Легко, какъ перо, понесся онъ домой. . . . . . . . . . . . .

Въ замокъ наѣхали гости изъ города, тамъ шло веселье, музыка и танцы и на круглой башнѣ цѣлую недѣлю день и ночь развѣвался флагъ.

Пора было свозить сѣно, но лошади нужны были веселымъ гостямъ для катанья, и сѣно оставалось въ полѣ. Трава во многихъ мѣстахъ была еще не скошена, но работниковъ брали правитъ лошадьми, грести, и трава стояла и гнила.

А музыка, не переставая, играла въ желтой залѣ…

Старый мельникъ на эти дни остановилъ мельницу и заперъ домъ. Онъ сталъ благоразумнѣе: раньше бывало, что веселые горожане наѣзжали на мельницу и выкидывали разныя штуки съ мѣшками зеренъ. Ночи были теплыя и свѣтлыя, и это особенно располагало къ разнымъ шуткамъ. Старый камергеръ въ молодости изволилъ разъ собственноручно принести на мельницу въ корытѣ муравейникъ и бросилъ его подъ жернова. Теперь камергеръ состарился; но сынъ его Отто пріѣзжалъ въ замокъ и развлекался всевозможными забавами, Чего только про него не разсказывали…

Топотъ копытъ и веселые крики раздались въ лѣсу. Это ѣхала кататься молодежь изъ замка, и лошади были выхоленныя и горячія. Всадники подъѣхали къ дому мельника, постучали хлыстиками и хотѣли въ него въѣхать. Дверь была слишкомъ низка, но они все-таки хотѣли въѣхать въ нее.

— Здравствуйте, здравствуйте! — кричали они.

— Мы пріѣхали васъ навѣстить!

Мельникъ принудилъ себя улыбнуться на эту выходку.

Потомъ они слѣзли съ лошадей, крѣпко ихъ привязали и пустили мельницу въ ходъ.

— Мельница пустая, — закричалъ мельникъ. — Вы испортите мельницу.

Но за оглушительнымъ шумомъ никто ничего не слыхалъ

— Іоганнесъ! — закричалъ мельникъ изо всѣхъ силъ.

Іоганнесъ пришелъ.

— Они испортятъ мнѣ мельницу! — закричалъ мельникъ, показывая на нихъ рукой.

Іоганнесъ молча направился къ обществу. Онъ былъ страшно блѣденъ, и жилы вздулись у него на вискахъ. Онъ узналъ Отто, сына камергера, въ кадетской формѣ, кромѣ него было еще двое другихъ молодыхъ людей. Одинъ изъ нихъ улыбнулся и поклонился ему, чтобы обратитъ все въ шутку.

Іоганнесъ ничего не крикнулъ, не сдѣлалъ никакого знака, но шелъ своей дорогой. Онъ подошелъ прямо къ Отто. Въ эту минуту онъ увидалъ двухъ амазонокъ, выѣзжающихъ изъ лѣсу; одна изъ нихъ была Викторія. Она была въ зеленомъ платьѣ и ѣхала на бѣлой кобылѣ изъ замка. Она не сошла съ лошади, сидѣла и глядѣла на все вопросительными глазами. Тогда Іоганнесъ сразу повернулъ назадъ, пошелъ на плотину и открылъ шлюзъ; шумъ мало-по-малу прекратился, и мельница остановилась.

Отто закричалъ:

— Пусть мельница идетъ! Зачѣмъ ты это сдѣлалъ? Пусть мельница идетъ, говорятъ тебѣ.

— Это ты пустилъ мельницу? — спросила Викторія.

— Да, — отвѣчалъ онъ смѣясь. — Почему она стоитъ? Почему ее нельзя пустить въ ходъ?

— Потому что она пустая, — отвѣчалъ Іоганнесъ, задыхаясь, и взглянулъ на него. — Понимаете? Мельница пустая!

— Она была пустая, — ты слышишь? — повторила Викторія

— Почемъ же я зналъ? — спросилъ Отто и засмѣялся.

— Почему же она пустая? — спрашиваю я. — Развѣ на мельницѣ нѣтъ зеренъ?

— Ну, садись, наконецъ! — прервалъ его одинъ изъ товарищей, чтобы положить этому конецъ.

Всѣ снова сѣли на лошадей. Прежде чѣмъ уѣхать, одинъ изъ нихъ извинился.

Викторія уѣхала послѣдней. Проѣхавъ нѣсколько шаговъ, она повернула лошадь и вернулась назадъ.

— Будьте такъ добры, извинитесь передъ вашимъ отцомъ, — сказала она.

— Было бы гораздо естественнѣе, если бы это сдѣлалъ самъ господинъ кадетъ, — возразилъ онъ.

— Конечно, совершенно вѣрно, но у него есть странности… Какъ давно я не видала васъ. Іоганнесъ.

Онъ взглянулъ на нее, думая, что ослышался. Она забыла прошлое воскресенье, его великій день! Онъ отвѣчалъ:

— Я видѣлъ васъ въ воскресенье на пристани.

— Ахъ, да, — вспомнила она. — Какъ хорошо, что вы могли помочь штурману въ поискахъ. Вѣдь вы нашли дѣвочку?

Онъ отвѣтилъ коротко, оскорбленный:

— Да. Мы нашли дѣвочку.

— А можетъ-быть, — продолжала она, какъ бы вспомнивъ что-то, — это сдѣлали вы одни… Ну, да это все равно. Такъ я надѣюсь, вы передадите вашему отцу поклонъ и извиненіе. Добрый вечеръ!

Она кивнула ему, улыбаясь, дернула за уздечку и уѣхала.

Когда Викторія исчезла изъ виду, Іоганнесъ, разсерженный и взволнованный, пошелъ въ лѣсъ. Вдругъ онъ увидѣлъ Викторію, стоящую одну подъ деревомъ. Она прислонилась къ дереву и рыдала.

Она упала? Ушиблась?

Онъ подошелъ къ ней и спросилъ:

— Съ вами что-нибудь случилось?

Она сдѣлала шагъ впередъ, протянула руки и взглянула на него сіяющими глазами. Она остановилась, опустила руки и отвѣчала:

— Нѣтъ, со мной ничего не случилось; я слѣзла съ лошади и пустила ее. Іоганнесъ, вы не должны такъ глядѣть на меня. Вы стояли на плотинѣ и глядѣли на меня. Чего вы хотите?

Онъ пробормоталъ:

— Чего я хочу? Я не понимаю…

— Какія у васъ широкія руки, — сказала она, и положила вдругъ свою руку на него. — Какая у васъ широкая кисть. И какъ вы загорѣли, совсѣмъ черный.

Онъ сдѣлалъ движеніе, хотѣлъ схватить ее за руку, но она подобрала платье и сказала:

— Нѣтъ, со мной ничего но случилось. Я просто хотѣла пройтись до дому пѣшкомъ. Добрый вечеръ!

III

Іоганнесъ вернулся въ городъ. Шли дни и годы, Долгое время, посвященное работѣ и мечтамъ, ученію и поэзіи. Ему посчастливилось, онъ написалъ стихотвореніе объ Эсѳири, «Іудейской дѣвушкѣ, которая сдѣлалась царицей Персіи», оно была напечатано, и онъ получилъ за него плату. Другое стихотвореніе «Любовный лабиринтъ», слова котораго онъ вложилъ въ уста монаха Вендта, создало ему извѣстность.

Что такое любовь? Вѣтерокъ, проносящійся надъ розами, нѣтъ, электрическая искра въ крови. Любовь — это пламенная адская музыка, заставляющая танцовать даже сердце стариковъ. Это маргаритка, широко распускающая свои лепестки съ наступленіемъ ночи, это анемона, закрывающаяся отъ дуновенія и умирающая отъ прикосновенія.

Такова любовь.

Она можетъ погубить человѣка, поднятъ его и снова заклеймить позоромъ; сегодня она любитъ меня, завтра тебя, а въ слѣдующую ночь его, такъ она непостоянна. Но она такъ же тверда какъ несокрушимая скала, и горитъ неугасаемымъ пламенемъ до самой смерти, потому что любовь вѣчна. Такъ что же такое любовь?

О, любовь — это лѣтняя ночь съ небесами, усѣянными звѣздами, и съ благоухающей землей. Почему же она заставляетъ юношу итти окольными тропинками, и почему заставляетъ она старика одиноко страдать въ своей комнатѣ? Ахъ, любовь превращаетъ сердце человѣческое въ роскошный безстыдный садъ, гдѣ растутъ таинственные, наглые грибы.

Развѣ не она заставляетъ монаха пробираться въ чужіе сады и заглядывать ночью въ окна спящихъ? Развѣ не она дѣлаетъ безумными монахинь и помрачаетъ разумъ принцессъ? Она заставляетъ склоняться голову короля до самой земли, такъ что волосы его метутъ дорожную пыль, а уста его бормочутъ безстыдныя слова, и онъ смѣется и высовываетъ языкъ.

Такова любовь.

— Нѣтъ, нѣтъ, она совсѣмъ другая и она не похожа ни на что на свѣтѣ. Она сошла въ весеннюю ночь, когда юноша увидѣлъ пару глазъ… пару глазъ. Онъ смотрѣлъ и не могъ оторваться. Онъ цѣловалъ губы, и ему казалось, что въ его сердцѣ встрѣтились два луча: солнце и звѣзда свѣтили другъ другу навстрѣчу. Онъ упалъ въ объятія и не слыхалъ и не видалъ больше ничего на свѣтѣ.

Любовъ — это первое слово, произнесенное Богомъ, первая мысль, осѣнившая Его. Когда Онъ произнесъ: «Да будетъ свѣтъ!» — появилась любовь. И все, что онъ сотворилъ, было такъ прекрасно, что онъ ничего не хотѣлъ передѣлывать. И любовь была первоисточникомъ міра и его властелиномъ; но всѣ пути ея покрыты цвѣтами и кровью, цвѣтами и кровью. . . . . . . . . . .

Сентябрьскій день.

Эта длинная улица была его мѣстомъ прогулки, онъ ходилъ по ней, какъ по своей комнатѣ, взадъ и впередъ и никогда никто не встрѣчалъ. По обѣ стороны улицы тянулись сады, деревья которыхъ украсились красными и желтыми листьями.