Внезапный выброс - Владимир Евграфович Мухин

С той поры и поселилась в груди Егора Филипповича тупая сосущая боль.

— Что с вами? — встревожилась Марина, заметив отчужденность Комарникова.

— На тебя, повелительница ветров, загляделся, — отшутился Егор Филиппович. — Уж больно ты сегодня праздничная!

Марина и в самом деле выглядела необычно. Сразу, как проснулась, вспомнила вечеринку, сильные и такие осторожные руки Павла, его прерывистую речь, каждое слово которой она воспринимала как откровение. Марина закрыла глаза, стараясь вызвать в памяти все, что Павел говорил ей, и она уже отчетливо слышала его признания, но их заглушил встревоженный голос матери.

— Дочка, доченька, — тормошила она Марину. — Да проснись ты, гулена, на работу пора.

Когда Марина вскочила с постели, ею овладело странное, неведомое прежде ощущение: казалось, если она сейчас, вот сию минуту не разделит с кем-нибудь свою радость — задохнется. Но поделиться с мамой не успела — опаздывала на смену. Открыть душу Егору Филипповичу мешал угрюмый Тихоничкин. А тут еще подвернулся Хомутков.

— Гвардейцам «Гарного» в лице его достойного представителя Максима Тихоничкина — салют!

Разглядел Комарникова:

— А в вашем лице, Егор Филиппович, я приветствую партийное руководство нашего доблестного участка.

Ёрничество Хомуткова, его дурашливая ухмылочка приглушили радость Марины. Егор Филиппович тоже нахмурился:

— Десять лет учили тебя, Митрофанушка, и не смогли вбить в голову, над чем дозволительно скалить зубы, а над чем — нельзя.

— Извините, дядя Егор, — усмехнулся Хомутков, — я просто так, без умысла…

— Послушай, Марк, — вмешалась в разговор Манукова, стараясь отвлечь Егора Филипповича от глупой выходки Хомуткова, — зачем ты носишь такую гриву? Ведь для шахтера она просто антигигиенична.

— Все учат, учат… — огрызнулся Хомутков и снова начал скоморошничать. — Достопочтенная Марина Михайловна, — шаркнул он болтавшимся на ноге сапогом, — разрешите прочитать вам на эту тему произведение одного неизвестного виршеписца.

Хочу с дороги торной сбиться,

Найти нехоженый маршрут,

Но слишком бдительные лица

Мне заблудиться не дают.

Регулировщик — парень бравый

Свистком напоминает мне,

Что надо следовать по правой,

А не по левой стороне.

Бреду я, под ноги не глядя,

Глядеть под ноги — лишний труд:

Не в меру бдительные дяди

Мне спотыкнуться не дадут.

— Эк, понесло тебя, голубчика, — покачал головой Комарников. — А куда маршрутик этот нехоженый, который найти тебе захотелось, выведет? Не знаешь? И под ноги смотреть надо, а то влезешь в какое-нибудь дерьмо, поскользнешься и нос расквасишь.

— Караул! — скорчил гримасу Хомутков, — наставляют. — Потом захныкал: — Да знаю я все это, дядя Егор, знаю. Меня десять лет в школе умными словами набивали. С легкой руки первой учительницы, супруги вашей, Полины Дмитриевны. Надоело быть мешком, в который все суют, что им вздумается, надоело!

— Да ведь и бесполезно, — перебил его Комарников, — дырявую торбу набивать. Залатать ее сперва требуется, хорошие хозяева с этого начинают. Что ж, будем латать…

— Марка не наставлять — дурь из него выбивать надо, — вступил в разговор подошедший Матвей Чепель, редкой силы, с медвежьей хваткой проходчик. — А я по выколачиванию дури опыт имею. Прошлым летом приехал в отпуск в свои Млыны, на Полтавщину. Старики у меня там. И брательник, меньшой, с ними. Восемнадцать хлопцу стукнуло. Десятилетку закончил, а в институт, вроде нашего Хомуткова, не попал. Но у Марко, — Матвей хлопнул Хомуткова ладонью между лопаток, отчего тот клюнул носом в колени, — хотя ума хватило в насыпщики пойти, а мой единоутробный шаландает по селу с такими же лоботрясами, как сам, бренчит до рассвета на гитаре, потом спит до полудня, натрескается, гриву расчешет и опять за гитару. Терпел я, терпел…

— Приди ты, Матюша, чуть пораньше, — перебил Чепеля Комарников, — сам попросил бы тебя, чтобы поделился, как эту самую дурь выколачивать, а сейчас…

— Айда, — согласился Чепель и двинулся вслед за Тихоничкиным.

— А где ж, — Егор Филиппович посмотрел на Манукову, — твои трудяги? — Прислушался: — Кажись, идут. Двое. Ляскун, а второй… Не разберу что-то. Кто второй?

Марина промолчала. Она стыдилась признаться, что, получая от начальника задание, — дежурить на «Гарном», пока забойщики не пробьются на вентиляционный штрек, — даже не спросила, кто будет работать в разрезе. А виноват во всем был Павел, его слова, каких она прежде ни от него, ни от кого другого никогда не слыхала…

— Передай, — обратился к Марине Комарников, — Ляскуну и его напарнику: завтра в шесть открытое партийное. Приглашаются все.

— Передам. Непременно, — заверила Марина, взглядом провожая Егора Филипповича.

Он удалялся, и все окружающее, будто бы зная уже, что шаги его слышит в последний раз, чутко прислушивалось к ним.

Глава III.

ТРЕВОЖНОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

Колыбенко примнилось, что он и Ксеня отдыхают в Кисловодске. Они — на концерте исполнительницы старинных русских романсов Нины Нестеровой. Декорации и неяркий оранжевый свет создавали впечатление, будто не сцена это вовсе, а бревенчатый крестьянский домик, и поет артистка не курортникам, а для тесного круга друзей. И рояля почти не было слышно. Он не заглушал голоса певицы, и как бы прокладывал ему русло, и по нему, этому руслу, ее голос то струился, как первый вешний ручей, то разливался широко и свободно. И вдруг он исчез. Рояль набрал силу, а голоса солистки, хотя и видно было, что она поет, Колыбенко уловить не мог.

«Ксеня, ты слышишь ее?» — с досадой спросил он жену… И открыл глаза.

Жена спала. Из гостиной доносились неторопливые звуки пианино. Они то затихали, то возникали снова.

— Что за чертовщина? — пробормотал Колыбенко, неохотно, с опаской вылезая из-под одеяла.

Ступая осторожно, на ощупь, он вышел в прихожую. Дверь в гостиную была полуоткрыта. Сверкнули два огонька. Пианино звучало робко, невнятно. Но вот оно гулко зарокотало. Колыбенко напряг зрение. Сквозь занавешенные окна скупо просачивался отраженный от снега, рассеянный свет. В нем Колыбенко разглядел прыгавшего по клавишам кота Степку. Он так увлекся игрой, что даже не заметил появления хозяина, и когда тот оказался рядом, — сопровождаемый раскатистым аккордом, сиганул под кушетку. Колыбенко тихо рассмеялся, и смутная тревога, овладевшая им, когда ему припомнилось, будто бы он утратил способность слышать человеческий голос, притухла, но вовсе не оставила его. Колыбенко остановился у настенных часов. Еще и пяти не было. Бесшумно, чтобы не разбудить Ксеню и Леночку, умылся, оделся и направился на кухню. Он уходил на работу первым, и Ксеня всегда готовила ему завтрак с вечера.

Еда привела его в хорошее расположение духа. Никаких собраний и совещаний, отнимавших так много дорогого времени, не предвиделось, и Колыбенко, пока убирал со стола, прикинул: на что употребить наступающий день? Решил заняться подъемом и