Бостонцы - Генри Джеймс

– Это то, что у них в Бостоне называется «предупредительностью», – сказала миссис Луна. – Заставить вас смотреть на залив Бэк Бэй. Ну, не ужасное ли название? И считать, что вы должны поблагодарить её за это.

Однако этот разговор был пока ещё в будущем. Что на самом деле понял Бэзил Рэнсом, так это то, что мисс Ченселлор была одинокой старой девой. Такова была её отличительная особенность и её судьба, это было очевидно. Есть женщины, которые остаются незамужними случайно, есть те, которые просто не хотят замуж. Олив Ченселлор же была старой девой до мозга костей. Это было так же очевидно, как то, что Шелли – поэт, или что август – жаркий месяц. Её обет безбрачия был настолько явным, что Рэнсом поймал себя на мысли, что считает её старой, хотя когда он только увидел её, то решил, что она моложе него. Он не испытывал к ней неприязни, ведь она была так дружелюбна. Но постепенно она начала вызывать у него тяжелое чувство, так как невозможно вести себя свободно рядом с человеком, который настолько раним. Ему пришло в голову, что она искала знакомства с ним именно из-за своей ранимости. Он решил так, потому что почувствовал её напряжение, а вовсе не из-за оказанного ему гостеприимства. В её глазах, в этих необычайно красивых глазах, было не удовольствие, а долг. Она словно ожидала, что он тоже напряжётся, но он не мог – вне работы он был на это неспособен. В обычной жизни он по собственному выражению «брал отпуск». Она оказалась далеко не так проста, как показалось ему на первый взгляд. Даже молодому миссисипцу была видна её утончённость. Её необычайно белая кожа, черты лица, резкие и неправильные, но тонкие, указывали на благородное происхождение. Её род вырождался, но не был убогим. Её глаза необычного цвета были очень яркими и напоминали сияющий зеленью лёд. У неё была нескладная фигура, и создавалось ощущение, что она всё время ёжится от холода. При всём этом было что-то очень современное в её внешности, сочетавшей преимущества и недостатки слабой нервной системы. Она всё время улыбалась гостю, но за весь ужин, хотя он и сделал несколько замечаний, которые можно было счесть забавными, ни разу не засмеялась. Позже он понял, что эта женщина никогда не смеётся: если веселье и посещает её, то это веселье безмолвно. Лишь однажды, уже после долгого знакомства с ней, Рэнсому довелось увидеть её смеющейся, и это был самый странный смех, который он когда-либо слышал.

Она задавала ему огромное количество вопросов и никак не комментировала ответы, которые лишь служили почвой для всё новых расспросов. Смущение покинуло её и больше не возвращалось. Она изо всех сил демонстрировала ему свою крайнюю заинтересованность. Но почему? Он абсолютно не походил на неё. Он был слишком «богемным»: пил пиво в барах Нью-Йорка, не общался с порядочными женщинами и водил знакомство только с актрисой из варьете. Разумеется, при более близком знакомстве она разочаруется в нём, так что он, конечно же, ни за что не станет упоминать об актрисе и, если получится, о пиве тоже. Но не это его заботило. Если в характере бостонцев было любопытство, то он был самым вежливым человеком в Миссисипи. Он рассказал о Миссисипи всё, что ей хотелось знать, неоднократно упомянув, что старые ценности Юга там всё ещё широко распространены. Она не стала лучше понимать его из-за этого, она понятия не имела, как мало говорит о его собственных взглядах это маленькое признание. Слова сестры о её страсти к «реформам» оставили у него во рту неприятный привкус, он чувствовал, что если она исповедует религию гуманизма, а Бэзил Рэнсом читал Конта, впрочем, как и всех остальных философов, она никогда не поймёт его. У него тоже был свой взгляд на реформы, и, по его мнению, изменение требовалось, в первую очередь, самим реформаторам. Когда ужин, который, несмотря на все их разногласия, был великолепен, подошёл к концу, она сказала, что теперь вынуждена покинуть его, если только он не согласится составить ей компанию. Она собиралась посетить маленькую встречу в доме её подруги, которая пригласила людей «интересующихся новыми идеями» познакомиться с миссис Фарриндер.

– О, спасибо, – сказал Бэзил Рэнсом. – Это вечеринка? Я не был на вечеринках с тех пор, как покинул Миссисипи.

– Нет, мисс Бёрдси не устраивает вечеринок. Она аскет.

– Что ж, хорошо, что мы уже поужинали, – засмеялся Рэнсом.

Хозяйка дома помолчала, опустив глаза. Казалось, что она колеблется между несколькими вещами, которые могла бы сказать в ответ, и все они настолько важны, что она никак не может выбрать.

– Я думаю, это может быть вам интересно, – сказала она наконец. – Вы услышите любопытное обсуждение, если вам нравятся такие вещи. Возможно, вы не согласитесь, – добавила она, глядя на него своими странными глазами.

– Возможно, и не соглашусь. Я не соглашаюсь со всем подряд, – сказал он с улыбкой, поглаживая свою ногу.

– Вас не волнует прогресс человечества? – спросила мисс Ченселлор.

– Не знаю, я никогда не видел его. Может быть, вы мне его покажете?

– Я покажу вам серьёзные усилия, направленные на его достижение, можете быть уверены. Но я не уверена, что вы этого достойны.

– Это, наверное, что-то очень бостонское? Я с удовольствием взглянул бы на это, – сказал Бэзил Рэнсом.

– В других городах тоже есть подобные движения. Миссис Фарриндер бывает везде. Возможно, она произнесет речь сегодня.

– Миссис Фарриндер, знаменитая…?

– Да, знаменитая. Апостол женской эмансипации. Она большой друг мисс Бёрдси.

– А кто такая мисс Бёрдси?

– Одна из местных знаменитостей. Женщина мира, она борется за все разумные реформы. Я думаю, мне следует сказать вам, – тут же продолжила мисс Ченселлор, – она одна из первых и одна из самых ярых старых аболиционистов.

Она действительно думала, что должна была сказать ему об этом, и теперь её бросило в дрожь от возбуждения. Однако если она боялась, что эта новость вызовет у него раздражение, то была разочарована сердечностью, с которой он воскликнул:

– Бедная пожилая леди – ей, должно быть, уже много лет!

Она довольно сурово ответила:

– Она никогда не будет старой. Никто из моих знакомых не может похвастаться такой молодостью духа. Но если вы не разделяете эти взгляды, возможно, вам лучше не ходить туда, – продолжила она.

– Не разделяю какие взгляды, мадам? – спросил Бэзил Рэнсом, который, как ей показалось, до сих пор всего лишь пытался сохранить видимость серьёзности. – Если, как вы говорите, там намечается дискуссия, там должны быть сторонники разных взглядов, и конечно, нельзя придерживаться всех точек зрения одновременно.

– Да, но там каждый или каждая будут по-своему защищать новые истины. Если вам это безразлично, нам не по пути.

– Говорю вам, я не имею представления о них! Я ещё никогда не сталкивался ни с какими истинами, кроме старых, – старых как луна и солнце. Откуда я могу знать? Прошу, возьмите меня с собой – это такой редкий шанс увидеть Бостон.

– Это не Бостон – это человечество! – с этими словами мисс Ченселлор поднялась со стула, и это движение должно было означать согласие. Но перед тем как выйти, чтобы переодеться, она взглянула на своего родственника, чтобы увериться, что он понял, что она имеет в виду. Он притворился, что не понял.

– Что ж, вероятно, можно считать, что я придерживаюсь традиционных взглядов, – признал он. – Вы думаете, это маленькое собрание поможет мне их изменить?

Она задержалась на мгновение с выражением озабоченности на лице.

– Миссис Фарриндер изменит их! – сказала она и отправилась готовиться к выходу.

В характере бедной молодой леди была постоянная озабоченность и привычка беспокоиться без особых на то причин, пытаясь предугадывать последствия всех действий. Она вернулась через десять минут, одетая в капот, который, по её мнению, больше всего соответствовал аскетизму мисс Бёрдси. Она надевала перчатки, пока её посетитель укреплял свою оборону против миссис Фарриндер ещё одним бокалом вина, и сообщила, что уже раскаялась в том, что предложила ему пойти с ней. Что-то подсказывало ей, что он будет нежелательным элементом.

– Почему? Это будет что-то вроде спиритического сеанса? – спросил Бэзил Рэнсом.

– В доме мисс Бёрдси я слышала немало пророческих вещей, – Олив Ченселлор заставила себя сказать это, глядя ему в лицо, в надежде, что это произведёт на него впечатление.

– О, мисс Ченселлор, это же просто находка для меня!— просиял молодой миссисипец.

Когда он это сказал, она подумала, что он очень красив, но вспомнила, что, к сожалению, чем мужчина красивее, тем меньше его заботит истина, и тем более – новые идеи. Впрочем, для неё в острые моменты всегда служило утешением то, что она ненавидела мужчин как класс.

– И мне очень хочется посмотреть на кого-то из старых аболиционистов. Я ни разу ни одного не видел, – добавил Бэзил Рэнсом.

– Разумеется, на Юге вы их не видели. Вы слишком боялись их, чтобы позволить им там появиться! – она старалась придумать что-то достаточно резкое, что заставило бы его отказаться идти с ней. При этом, как ни странно, если вообще можно говорить о странностях чувствительного человека, в следующий момент она похвалила себя за то, что пригласила его, так как его присутствие всё это время вызывало у неё безотчётный страх.