Двое из будущего. 1904 -… - Максим Валерьевич Казакевич

тело в вертикальном положении. И врач настоятельно рекомендовал мне никуда не торопиться, а отлежаться на кровати с полчасика и набраться сил. Я согласился, попросил лишь сестричек принести мне очень крепкого и сладкого чая и плитку шоколада. Это меня должно было поддержать.

Когда все было исполнено и я, сидя на кровати и подберя под себя ноги, хлебал горячий чай, опять попросил оставить нас с адмиралом наедине. Нам было о чем поговорить.

Когда все ушли, я спросил его:

— Вы как?

— Немного лучше. Но болит все так, что хоть плачь.

— Вам морфий кололи?

— Не раз. Помогает, но ненадолго. А часто его применять нельзя.

— Хорошо, — кивнул я удовлетворенно, отгрызая от плитки шоколада здоровый кусок. Что мне нравится в этом времени безо всяких скидок, так это шоколад. Настоящий, безо всяких добавок. За такой шоколад можно душу продать.

— Вы мне должны кое-что объяснить, — Макаров дождался, когда я схомячу половину плитки.

— Конечно, как же иначе. Давайте фантазировать дальше. Что вы хотите знать? Из какого конкретно я года?

— Мне нужны доказательства!

Я хмыкнул. Посмотрел внимательно на глубокие глаза Макарова и понял, что он наш разговор воспринимает не за фантазию, а за настоящую теорию, которая все объясняет. И потому поудобнее устроившись на кровати, я продолжил:

— Ладно, будем говорить серьезно, как будто все это на самом деле. Но прошу вас, Степан Осипович, держать в голове то, что я буду вам сейчас говорить, не более чем фантастика. Утопия. Хорошо? Итак, доказательства… Боюсь, что ничем вещественным я вам доказать свой приход из другого временя не смогу. Есть лишь одна штучка у моего друга в Питере, которую он принес из нашего мира, но вряд ли вы ее воспримите как доказательство. Там ничего фантастического нет.

— Что же это такое?

— Обычные часы. Наручные, сделанные в Швейцарии. Безумно дорогие и тончайшего механизма. Таких здесь не могут сделать, но все одно — это не будет являться прямым доказательством. Остальные вещи, что мы сюда могли принести не сохранились.

— Почему же?

— За не надобностью. Были у нас рюкзаки с молниями, но мы их пустили в дело. А одежда… В ней ничего кроме материала едва отличной от местных тканей и не было. Честно признаться, мы с другом в этом мире оказались…, гм, как бы это сказать…, из-за неучтенного фактора. Пришли, чтобы заработать состояние, а уйти обратно не смогли.

— Почему же?

— Проход закрылся. И видимо это случилось из-за того, что своими действиями мы слегка изменили историю, и то будущее, из которого мы пришли, перестало существовать. Ну или пошло параллельно нынешней истории, которую мы с вами пишем. Как-то так.

Он больше не стал меня спрашивать, замолчал, обдумывая услышанное. Верил ли он в мои слова? Не думаю. Макаров сильно сомневался в таком фантастическом варианте, но та уверенность и та стройность мысли, что я ему показывал, заставляла его сильно призадуматься. И вот он лежал, смотрел в потолок невидящим взглядом и размышлял, а я, ожидая его слов, дожирал оставшийся шоколад, прихлебывая его подстывшим чаем.

Неожиданно в дверь постучали. Я разрешил войти и в палату настороженно заглянул Верещагин. Он все так и сидел в коридоре, ожидая встречи со своим другом.

— Заходите, заходите, — бодро сказал я, — наш адмирал чувствует себя уже намного лучше. И, я думаю, помирать уже отказался.

Знаменитый художник просочился в палату, затворил за собой дверь.

— Там священник пришел, — сообщил он.

— Гоните его в шею, он нам без надобности. Мы еще поживем.

— Правда? Вот здорово. Степан, ты как?

— Лучше, Василий, намного лучше, — ответил адмирал, изобразив вымученную улыбку. А затем попросил, — мы тут с Василием Ивановичем беседу ведем, не мог бы ты нас оставить наедине? Мы еще не договорили. Потом, как закончим, мы тебя пригласим.

— Хорошо, не буду вам мешать, — ответил Верещагин и вышел из палаты, осторожно притворив дверь.

Макаров снова повернул голову ко мне. Посмотрел на меня с испытанием и потребовал вдруг признания:

— Мы проиграем войну?

Я пожал плечами.

— В свете моей фантазии и моей истории — да. Сейчас же — не знаю. Мы с другом тут уже много наворотили, так что — не знаю. Вас вот спасли от неминуемой гибели, и теперь только Бог знает, как развернуться дела на море.

Он не ответил мне сразу, подумал. Потом снова спросил:

— А как мы ее проиграли в вашем мире?

— Просто. Просрали оборону Порт-Артур, вы погибли, погибла и эскадра, Куропаткин просрал все свои наземные сражения, а та эскадра, что двинулась к нам на помощь из Петербурга, просрала бой под Цусимой. Это в общих чертах. Мы, кажется, уже говорили об этом при нашей первой встрече.

— А поконкретнее?

— К сожалению, Степан Осипович, я должен признаться к своему стыду — я очень плохо учил историю в школе. Что-то более конкретно сказать я не могу. Лишь какие-то детали.

Он снова задумался. И через минуту спросил:

— В узких кругах ходят слухи, что вы готовили какое-то покушение на господина Куропаткина. Это правда?

Я кивнул.

— Зачем же?

— Хотел заставить его относиться к японцам более уважительно, что ли… Не пренебрегать их силой. А то это неуместное шапкозакидательство в их сторону очень дорого нам обошлось в моей истории. Японцы по итогам войны получили не только Артур и полуостров, но еще и добрую половину Сахалина. И вроде бы Манчжурию целиком, но это не точно — я не помню. Ах да, КВЖД мы потеряли полностью.

— Значит и Манчжурию потеряли, — резюмировал адмирал.

— Значит — да, — легко согласился я.

— А вы не боитесь?

— Того, что о том, что мы тут с вами нафантазировали узнают другие? — догадался я и, на секунду задумавшись, ответил: — Нет, не особо. Эта версия настолько фантастическая, что в нее не поверит никто, а я буду все отрицать и поднимать говорящего на смех. Правда — я, да и мой друг в этом мире несколько отличаемся от основной массы людей, этого не скрыть, но тут уж ничего не поделаешь. А с другой стороны — мы удивительные изобретатели, а все изобретатели не от мира сего. Так что нам простительно быть чуть-чуть непохожими на других людей.

— А ваши изобретения?

Я хитро улыбнулся.

— Как вам сказать…

— Столько изобретений и столько новшеств трудно придумать самому.

— Вы правы, это чрезвычайно сложно. Даже гений тут бы сильно попотел, а мы с другом не гении, — подтвердил я догадку Макарова. — Та же самая чайка не плод нашего гения, а, допустим, простое копирование идеи дельтаплана. В будущем