Сумрачный гений. Повесть и очерки из истории военной авиации XX века - Евгений Хацкельсон

– Что вам сказал Геринг?

– Он назвал Гесса маньяком и спросил, зачем я дал ему самолет.

– А вы?

– А я назвал Гесса лунатиком и ответил, что не виноват в том, что человек, занимавший такой высокий пост, оказался сумасшедшим.

Все засмеялись: Рудольф Гесс меньше всего был похож на сумасшедшего. Этот человек имел волевое лицо, которое можно было назвать даже красивым, если бы не колючие глаза и чересчур массивный раздвоенный подбородок. Он был личным и самым преданным другом Гитлера, когда-то даже делил с ним на двоих одну камеру. Профессиональный летчик высокого класса, убежденный национал-социалист. Можно ли было предположить, что он предаст своего патрона и удерет к его злейшему врагу Черчиллю? Размышляя над этой историей, Вилли со временем понял, что Гесс не предавал Гитлера. Он полетел в Лондон по его заданию и с тайной миссией. Фюрер хотел заключить мир с Британией накануне нападения на СССР. Что касается Геринга, то он, вполне возможно, ничего об этом не знал. Когда же миссия Гесса провалилась, Гитлеру ничего не оставалось сделать, кроме как объявить его сумасшедшим.

Заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс

– Как вы думаете, какова была истинная причина поступка Гесса? – вновь спросил британский полковник.

– Но ведь он у вас сидит за решеткой, а не у меня! – удивился Мессершмитт вопросу. Американец усмехнулся.

– Я полагаю, – продолжал Вилли, – что Гесс был абсолютно нормальным, и что он полетел в Англию на переговоры по секретному заданию самого фюрера. А вы, британцы, упрятали его в тюрьму.

– Ваш друг Гесс, – жестко сказал американец, – равно как Геринг, Мильх и другие нацистские преступники предстанут перед международным трибуналом. Я уверен, что их всех ждет виселица.

– Они мне не друзья, – ответил Вилли, помрачнев, – я был вынужден общаться с этими людьми, потому что они были представителями государства, которое заказывало мои самолеты. Я не политик, я всего лишь ученый, авиаконструктор, и за действия политического руководства своей страны отвечать не могу.

– Но вы осознаете, что ваши самолеты стали инструментом агрессии?

– Я создавал свои истребители не для агрессии! – сверкнул глазами Мессершмитт. – Моей целью было создание самолета для защиты неба Германии. И я был очень огорчен, когда узнал, что мы напали на Польшу. Когда мы присоединили к себе Австрию, Чехословакию и Судеты, это было хотя бы без войны. Я надеялся, что Гитлер остановится на этом. У нас была сильная армия, мощная авиация, мы могли за себя постоять, дать отпор любому агрессору. Но когда по радио объявили о войне с Польшей, я пришел в отчаянье, ведь это означало, что мы развязали новую мировую войну. Но что я мог сделать? Мы все оказались в этой страшной ловушке. Когда же мы напали на Россию, я окончательно понял, что Германия обречена.

– Хорошо, что вы понимаете вину Германии в развязывании войны, – важно сказал британец. – И заметьте, что именно немецкий народ на свободных и демократичных выборах вручил власть над собой Гитлеру и его кровавой банде.

– Так это была ваша месть немецкому народу, когда вы своими дальними бомбардировщиками уничтожали вместе с населением целые города? – глухо спросил Мессершмитт.

– Война есть война! Бомбардировщики Люфтваффе тоже бомбили Англию. Знаете, что они сделали с Ковентри и центром Лондона?

– Знаю, – тихо ответил Вилли. – И про Ковентри, и про Лондон, и про Гамбург, и про Дрезден, где страшной смертью погибли тысячи детей и женщин. Будь проклята эта война, которая превращала людей в кровожадных зверей! Хорошо, что она закончилась. Теперь победители будут судить и казнить побежденных. Фельдмаршал Мильх в ваших руках, или он достался русским?

– Он сдался командиру нашей пехотной дивизии, – ответил американец. – Правда, Мильх выбрал неудачный для этого момент.

– Что это значит?

– Этот полковник только что вернулся после экскурсии в ближайший концлагерь. И тут к нему является Мильх, важный и надутый как индюк, при полном параде и с фельдмаршальским жезлом в руках. Командир схватил его за грудки и, чуть было, не вытряс из него всю душу, а потом вырвал у него из рук жезл и сломал его о фельдмаршальскую голову.

– Этот Мильх немало попил моей крови, – заметил Мессершмитт.

– А я бы на вашем месте поинтересовался, что так расстроило полковника, – сказал американец. – Вот, полюбуйтесь!

Он достал из портфеля пачку фотографий и бросил ее на стол. Это были снимки, сделанные военным корреспондентом в только что освобожденном концлагере. На них были истощенные до последней крайности люди в арестантской одежде, которые стояли возле забора с колючей проволокой, трубы печей крематория, бараки, пулеметные вышки, газовые камеры, дети с выжженными на руках номерами.

– Это был лагерь смерти, – пояснил полковник, наблюдая за реакцией Мессершмитта. – Эсэсовцы тут издевались над несчастными узниками. Людей ежедневно сотнями умерщвляли вот в этих газовых камерах и сжигали в печах вот этого крематория. Тех, кто избежал газовой камеры в день прибытия, медленно убивали голодом и непосильной работой, у детей ежедневно забирали кровь для раненных солдат вермахта и отправляли в печь, когда взять было уже нечего.

– Какой ужас, – прошептал Вилли, рассматривая страшные фотографии. – Теперь я понимаю вашего полковника. Я бы на его месте в этот момент застрелил любого попавшегося мне под руку немецкого генерала.

– Неужели вы ничего не знали обо всем этом?

– Нет! – воскликнул Мессершмитт. – Клянусь вам, у нас, простых немцев, не было никакой информации об этих чудовищных преступлениях СС. Министерство пропаганды доктора Геббельса рассказывало нам только о зверствах русских солдат, творимых над несчастным немецким населением.

Мессершмитт выглядел совершенно потрясенным, и полковник решил, что настал удобный момент сделать ему предложение, ради которого его сюда и доставили.

– Я верю вам, господин Мессершмитт, – торжественно сказал полковник, – и от лица всех союзников уполномочен сделать вам официальное предложение.

– Какое предложение? – Вилли рассеянно поднял голову.

– Мы предлагаем вам сотрудничать с нами в качестве консультанта авиационной промышленности. Вы переедете в США, вам будут созданы все условия для работы: у вас будет свой дом, высокий оклад, в перспективе вы сможете возглавить собственное конструкторское бюро. Вы согласны?

– Нет!

– Подумайте хорошенько. В Соединенных штатах вы полностью реализуете свой потенциал ученого. Ваш реактивный Ме-262 – самый передовой в мире истребитель, и вы сможете развивать эту тему дальше. Мы ведь все равно заберем образцы этого самолета и всю техническую документацию.

– Да, конечно, я понимаю.

– Так почему же вы не хотите сотрудничать с нами? Согласие охотно дают многие ваши коллеги-конструкторы и ученые. Например, Липпиш, автор ракетного перехватчика Ме-163, и многие другие.

– Это их дело, – хмуро буркнул Мессершмитт, – а я никуда не уеду из Германии. Я останусь в своей стране.

– В разбомбленной, уничтоженной, униженной стране? Подумайте, какое будущее вас в ней ждет.

– Будь, что будет!

– Хорошо! – полковник встал и подошел к окну, заложил руки за спину. – Вас, разумеется, никто не увезет в Соединенные Штаты насильно. Но учтите, что вы можете быть привлечены к суду, и мы не сможем защитить вас от преследования.

– За что?

– За использование рабского труда заключенных на ваших заводах, за проводимые над людьми опыты.

– Никаких опытов над людьми я не проводил, – резко возразил Мессершмитт. – А что касается заключенных, то если они и попадали на мои заводы, это было для них счастьем. В этом я еще раз убедился, посмотрев ваши фотографии. Впрочем, я готов ответить на любые вопросы следственным органам оккупационных властей.

– Ну, хорошо, хорошо, – примирительно сказал полковник, который никак не ожидал, что этот высоколобый ученый окажется настолько крепким орешком. – Скорее всего, вам придется выступать на суде как свидетелю по делам Геринга и Мильха.

– Я готов давать показания в суде честно и беспристрастно, – пожал плечами Вилли, – выгораживать кого-либо я не намерен. Пусть каждый отвечает за себя и получает то, что заслужил.

– Вот и отлично! – Полковник подошел к столу и начал собирать в портфель бумаги. – Завтра утром вас отвезут обратно. Подумайте еще раз над нашим предложением, оно пока остается в силе. Я думаю, это был не последний наш разговор.

**

Вилли возвращался рано утром на точно таком же «Дугласе». Он сидел на жесткой скамье, расположенной вдоль борта фюзеляжа, посматривал в иллюминатор и вспоминал детали вчерашнего разговора. Американцы, конечно, могут ему предоставить прекрасные условия для работы и сытую безбедную жизнь. Но работать на американцев или англичан после тех чудовищных бомбардировок, которым они подвергали города Германии, он не мог. Это ему казалось предательством и кощунством над памятью тех сотен тысяч погибших людей, которые не были солдатами, но которых, тем не менее, целеустремленно и цинично уничтожали с особой жестокостью.