Ожерелье от Булгари - Фэй Уэлдон

— Кого вы имеете в виду? — спросила леди Джулиет. — Женщину в платье из жатого бархата? Боже, такая ткань вышла из моды лет тридцать назад! Но я рада, что она хотя бы сделала попытку принарядиться. Это бедняжка Грейс Солт, та самая, что пыталась сбить Дорис Дюбуа своим «ягуаром» на автостоянке у супермаркета. Вы наверняка о ней слышали. Неужели нет?

— Нет.

— Ох уж эти художники! Прячетесь в ваших мансардах, вдали от мира!

Сделанный Уолтером портрет леди Джулиет должен был стать основным лотом аукциона. Вообще-то он сделал два портрета, один останется у леди Джулиет; второй был написан специально для аукциона, бесплатно. Своего рода дар маленьким несчастным детям. Леди Джулиет выкрутила ему руки и растопила сердце, как она отлично умела делать: мягкий умоляющий рот, ищущий взгляд. Так что Уолтер сделал еще один портрет и не жаловался, хотя она даже не предложила заплатить за краски или хотя бы за холст. Люди просто не понимают, что эти вещи тоже стоят денег. Картина Рэндомам понравилась, и они намеревались повесить ее на самом лучшем месте в библиотеке их особняка на Итон-сквер — одного из крепких, отлично построенных домов с кремовой облицовкой, мощными колоннами и ступеньками, навевающих невероятную скуку. Но Уолтер хотя бы будет знать, где находится портрет. Копия же отправится по неизвестному адресу. И это ему не нравилось.

— Скандал с Солтами был на первых полосах газет, — принялась рассказывать леди Джулиет, взяв Уолтера под руку, что проделывала при каждом удобном случае. Она была и величественна, и очаровательна, а это большое искусство — оставаться одновременно величественной и великолепной и при этом вызывать у окружающих скорее восхищение, нежели зависть. У нее было гладкое невинное детское личико с мелкими чертами, на красиво очерченных губах играла улыбка, и если она не могла сказать что-то милое и доброе, то предпочитала молчать. Черта, вообще-то мало свойственная людям ее круга. Сегодня вечером она облачилась в простой белый наряд, в котором позировала для портрета, а роскошные светлые волосы собрала на затылке. Шею облегало ожерелье от Булгари, отлично смотревшееся на ее гладкой белой коже, — изумрудные, рубиновые, сапфировые и бриллиантовые кабошоны в оправе из золота и стали. Ожерелье было изготовлено в шестидесятых годах и застраховано на двести семьдесят пять тысяч фунтов стерлингов, Уолтер узнал об этом, когда работал над портретом.

Сэр Рональд не раз врывался в мастерскую с неизменной сигарой в руке и, пуская клубы дыма и портя отличное северное освещение, громко выражал сомнения в разумности извлечения драгоценностей из банковского сейфа и спрашивал Уолтера, почему тот не может работать по фотографии. Но леди Джулиет категорически заявила, что подлинность изображения очень важна, что шила в мешке не утаишь, а драгоценности не могут быть навечно упрятаны в сейф, иначе они потеряют свои магические свойства. Да и зачем тогда вообще иметь все эти вещи, если их нельзя показать миру? Чего сэр Рональд так боится? Что Уолтер с ними сбежит? Тихонько сунет специально подобранные к ожерелью серьга в карман? У Уолтера слишком поэтическая натура, чтобы скрыться с чем бы то ни было. Он художник, а всем известно, что художники выше материального благополучия.

В это Рзндомы по своей наивности свято верили и потому заплатили Уолтеру только тысячу восемьсот фунтов стерлингов за портрет — ну, в сущности, за два, — полагая, что это более чем щедрое вознаграждение. И вообще, наняв его, практически никому, не известного художника, они оказывают ему услугу, вводя его, таким образом, в те слои общества, где художники получают восемнадцать тысяч фунтов за один удачный портрет, а не тысячу восемьсот за пару, то есть триста фунтов в неделю за шесть недель работы. Если уж на то пошло, Уолтер предпочел бы рисовать пейзажи. Конечно, погода и освещение могут меняться, но, по крайней мере, сам пейзаж неподвижен.

— Значит, вы хотите, чтобы я представила вас сидящей в углу женщине в платье из жатого бархата, — проговорила леди Джулиет, всегда готовая оказать такого рода услугу.

Камни в ожерелье переливались всякий раз, когда на них падал свет, вещица казалась волшебной и замечательно живой. Уолтер надеялся, что ему удалось передать эту игру на холсте, — краски и кисть, увы, не способны на большее. Но в целом он был доволен. Уолтер подумал, что копия даже чуть лучше, чем оригинал, — он уже набил руку на первом портрете, — но только он и мог заметить разницу. Вообще-то лишь один человек из сотни хоть что-то замечает.

— У вас только десять минут до начала аукциона, — сказала леди Джулиет. — Мне бы хотелось, чтобы вы вышли на помост, немного поговорили об искусстве и были бы при этом обаятельным и красивым, каким вы умеете быть. Все увидят, что вы фотогеничны, решат, что у вас есть будущее, и цена утроится. Но, безусловно, сначала поговорите с Грейс. Я хочу, чтобы она была в хорошем настроении. Барли отлично ее обеспечил: как минимум три миллиона, а возможно, и больше. Никто из нас не любит упоминать о больших суммах в прессе, иначе нас сочтут толстосумами, а я так не люблю, когда меня называют толстой, хотя сама знаю, какая я. Маленькие дети повсюду нуждаются в таких женщинах, как Грейс. Обездоленным вполне хватит части чьих-нибудь алиментов. Будущий мир будет миром многократных разводов и повторных браков. А условием любого брачного соглашения являются выплаты не только в случае смерти, но и при разводе. Мы слишком хорошо живем, поглощая шампанское и канапе, вам не кажется? Но что поделаешь? Мир таков, каков он есть. Все, что в наших силах, — это попытаться изменить какой-нибудь его крошечный кусочек.

Таким образом, Уолтер познакомился с Грейс на благотворительном приеме Рэндомов. Разница в возрасте между ними была в точности такой же, как у Барли с Дорис. Двадцать шесть лет между Грейс и Уолтером и двадцать шесть лет между Барли и Дорис.

Перед Уолтером была женщина с печальными темными глазами и ласковым, немного удивленным выражением лица — словно она впервые увидела мир. Такое выражение бывает у годовалого младенца, когда он обнаруживает, что для того, чтобы ходить и бегать, нужно выработать некоторый иммунитет к острым углам. Он подумал, что ей около сорока. В любом случае старше его, но кому до этого дело? Ее платье из насыщенно пурпурного жатого бархата было того самого качества и цвета, который ему страстно хотелось передать на холсте. Платье, застегнутое до самой шеи, с длинными рукавами и плотными манжетами, будто женщина нуждалась в защите — хотя бы такой, какую могла дать ей ткань. Никаких драгоценностей, кроме жемчужных клипс.

Конечно, он подумал о розах: его мать, жена приходского священника, выращивала в церковном садике, где Уолтер провел большую часть своего детства, великолепные розы именно такого цвета. Мать сказала ему, что роза называется «цветок Иерусалима»: обычного розового цвета бутон, распускаясь, с каждой неделей наливался пурпуром, пока лепестки не становились почти черными и опадали, осыпаясь с драгоценной тычинки, которую некогда так бережно охраняли.

Грейс Солт сидела в одиночестве, слушая игру струнного квартета, расположившегося в своего рода портике из розового гипса на голубом прозрачном помосте. Снизу музыканты освещались каким-то призрачным светом. Все это устроила фирма под названием «Фонд райзерс фан», и крошечные золоченые стульчики, шампанское и канапе смотрелись несколько странно на фоне солидной мебели и унылого антиквариата.

Уолтер присел рядом с ней на обитую зеленым шелком софу. Грейс забыла имя молодого человека буквально через мгновение после того, как леди Джулиет, представив его, удалилась, по вежливо попросила его рассказать о себе. Уолтер ответил, что он — художник, написавший портрет, который станет главным лотом аукциона. Она сказала, что портрет ей очень нравится: ему удалось передать на холсте доброту леди Джулиет.

— Леди Джулиет не хочет казаться просто доброй, — возразил Уолтер. — Она предпочитает выглядеть значительной. Я попытался изобразить ее суровой, но, увы, искусство художника в том и заключается, чтобы показать па холсте душу позирующего, а она такая, какая есть.

Он придумал это объяснение буквально час назад специально для нескольких ведущих колонок светских сплетен, удостоивших прием своим присутствием. Уолтеру казалось, что это откровение здорово смахивает на клише, но журналисты с удовольствием его проглотили.

— Я знаю, что леди Джулиет очень добра, — произнесла Грейс, — поскольку она довольно часто приглашает меня на ленч. Конечно, не настолько добра, чтобы пригласить на ужин. Но одинокие женщины, если у них нет выдающихся талантов или собственного стиля, совершенно никчемны, и к ним нужно применять закон о регулировании расходов населения.

Отец Уолтера, священник, частенько рассуждал о законах, регулирующих расходы населения, когда Уолтер просил велосипед или новые тренажеры, о которых другие дети в деревне не могли и мечтать. Излишние расходы всегда считались оскорбительными для Господа и человека, и в средние века эти законы стали более жесткими. Если ты тратишь слишком много и слишком небрежно, то будешь наказан. Уолтер не слышал, чтобы кто-то упоминал об этих законах с тех пор, как умер отец, и если в те времена ссылка на них буквально выводила его из себя, то сейчас лишь вызвала грустные воспоминания об отце. Он почувствовал, что эта женщина сможет понять его душу.