Счастье Анны - Тадеуш Доленга-Мостович

Но и здесь все было перевернуто вверх ногами, что, собственно, не удивляло Анну. Раньше, когда она жила у тетушки, она пыталась бороться с этим, хотя следовало сразу капитулировать, потому что все, включая саму пани Гражину, были совершенно лишены чувства порядка. Впрочем, это было только в комнатах тетушки, в которых нельзя было бродить никому. В спальне и в салоне, предназначенном для чаепитий, совещаний и переговоров, постоянно господствовал музейный порядок.

Жермена, не смущаясь присутствием Анны, сбросила пижаму и вертелась по комнате совсем нагой в красных ночных туфлях на очень высоких каблуках, благодаря чему ее длинные мускулистые ноги выглядели весьма интригующе. Анна хорошо знала, что Жермена умышленно демонстрирует перед ней свою наготу, и немного стеснялась этого (сама она ни за какие сокровища не смогла бы показаться кому-нибудь), однако как зачарованная смотрела на удивительную стройность и гибкость этих форм! Нет, она не завидовала Жермене. Упаси Боже! Без зазнайства она считала себя достаточно привлекательной и чувствовала по отношению к кузине свое преимущество, преимущество, основанное, может быть, на факте существования Литуни, а может быть, на том, что в сущности образ жизни Жермены она считала бессмысленным и предосудительным. Со своей стороны, Жермена значительно острее осуждала Анну за ее «мещанскую степенность» и откровенно напоминала ей об этом при каждом удобном случае.

— Прозябаешь в этой Познани, — говорила она, изгибая перед зеркалом свое тело девятнадцатилетней девушки, — прозябаешь. У меня всегда было предубеждение к людям с рыбьей фамилией. Кароль превратил тебя в рыбу. А та атмосфера в Познани! Боже!.. В одиннадцать часов уже весь город спит, тоска беспросветная… Не знаю, я, наверное, превратилась бы в устрицу, если бы меня заставили там жить… Ты не находишь, что моя грудь немного уменьшилась?

— Возможно… А что касается Познани… Я как раз переезжаю в Варшаву.

— Это результат массажа. Гимнастика каждый день по часу. Советую тебе, последуй моему примеру. Ага! Так ты переезжаешь? В Варшаву?.. Браво!

— Нашла здесь должность, — грустно улыбнулась Анна.

— Ты совершенно права, брось его. Как раз вчера мы говорили о вас с мамой. Это же прямо скандал, что Кароль ничего не зарабатывает. Мама придерживается такого же мнения.

— Тетя не любит Кароля и не всегда бывает справедлива по отношению к нему.

— Недотепа, да и только.

В сущности, Анна и сама так думала, однако считала необходимым стать на защиту мужа, особенно перед Жерменой. Собственно, это ведь не его вина в том, что разваливаются крупные предприятия. Он был юрисконсультом такого большого банка, как Национальный банк, и вел дела нескольких доминионов. И то, что банк ликвидирован, а хозяева зачастую не имеют денег для выплаты работникам, виноват кризис. Кароль ищет новую клиентуру, делает, что только возможно.

— Нет-нет, моя дорогая, — возмутилась Жермена, — он принадлежит к числу растяп. Я хорошо знаю этот тип мужчин. Примеры не требуется далеко искать. Твой очаровательный брат еще хуже. Просто не понимаю, как я могла выйти замуж за такого размазню! Боже! Уже четверть третьего! Вероятно, поеду растрепанная! Курбель, наверное, чертыхается внизу!.. Извини меня, пожалуйста, очень тебя прошу…

С молниеносной скоростью Жермена закончила одеваться, натягивая сначала чулки, потом берет, платье и перчатки. Последовательность этих действий и манера одеваться производили на Анну неприятное и оскорбительное впечатление. Хотя она не страдала притворной стыдливостью, в одевании Жермены ее всегда поражало что-то вызывающее. Даже полностью одетая, Жермена казалась ей нагой или полуодетой. Анна не упрекала ее за это. Впрочем, она знала много женщин, а особенно молодых девушек, производящих такое впечатление. Вероятно, ее собственная стыдливость была неестественной и нездоровой.

Жермена еще из передней крикнула «до свидания» и захлопнула за собой дверь. Если бы Анна не знала так хорошо обычаи этого дома, она почувствовала бы себя неловко оттого, что ее забыли даже пригласить раздеться.

Прежде всего следовало поговорить по телефону с Каролем: она взяла с собой только маленький саквояж. Для сообщения мужу о полученной должности достаточно было бы письма, но она не могла обойтись без белья и нескольких платьев. К сожалению, телефон в квартире не работал уже два дня. Как объяснил слуга, старшая пани сейчас заседает в сенате и сказала, чтобы этим занялся пан Якуб, а он все время забывает.

Ничего иного не оставалось, кроме как пойти на почту. К счастью, Познань дали быстро, и она застала Кароля дома. Сообщение его очень удивило. Он, конечно, не преминул усомниться в том, оставят ли ее в «Мундусе» по истечении месяца. Вещи он пообещал выслать еще сегодня, принял поцелуи для себя и Литуни и положил трубку. Только в тот момент, когда она выходила из здания почты, она вдруг поняла, что муж вовсе не расстроился оттого, что они не будут вместе. Однако быстро оправдала его. Что же он или они оба могут поделать? Наверное, Кароль так же тяжело, как и она, воспримет расставание, только с ним останется Литуня.

Сердце Анны сжалось при воспоминании этого светлого личика и крохотных ручонок, которые она любила больше всего на свете. Но расставание с Литуней было необходимостью, необходимостью во благо этого самого дорогого существа. За деньги, которые мамуся заработает здесь, Литуня сможет посещать специализированный детский сад, пить хорошее молоко и какао, есть фрукты. Сейчас сильнее, чем когда-либо, Анна почувствовала, что она приближается к идеалу такой женщины, которая не только представляет домашнюю тягловую силу, но и наравне с мужчиной несет тяжесть ответственности за быт семьи, за подготовку обществу нового поколения.

Как замечательно, как мудро, как вдохновенно говорила об этом тетушка Гражина! Она выглядела тогда действительно как статуя Свободы! Анна знала, что никогда не забудет той минуты: большой зал, наполненный до отказа женщинами, и величественная фигура седой спокойной дамы, выступающей с эстрады. У нее была совершенная дикция. В голосе ее слышались металлические нотки. Она говорила на чистом польском языке, и столь гладко, как мог говорить разве только Цицерон. Это была уже не тетушка Гражина. а трибун, вождь, Прометей, который Анне и тысячам таких, как Анна, женщин открывал доступ к настоящей мудрости, выпрямлял дороги и указывал цели.