Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

Когда я смотрел фильм, я чувствовал на себе его взгляды. Мне было интересно, что он видел, кого он выдумывал, когда смотрел на меня.

— Я хочу поцеловать тебя, — прошептал он.

— Смотри фильм, — сказал я.

Он видел, как я улыбаюсь.

А потом поцеловал меня.

В тёмном кинотеатре, где нас никто не мог видеть, мальчик поцеловал меня. Мальчик, у которого был вкус попкорна. И я поцеловал его в ответ.

Девять

КОГДА МЫ ЕХАЛИ ОБРАТНО к дому Данте, он положил ноги на приборную панель моего грузовика.

Я покачал головой.

— Знаешь что?

— Что смешного?

— Ты забыл свои теннисные туфли в кинотеатре.

— Чёрт.

— Должен ли я развернуться?

— Кого это волнует?

— Может, твою маму.

— Она никогда и не узнает.

— Хочешь поспорить?

Десять

РОДИТЕЛИ ДАНТЕ СИДЕЛИ НА крыльце, когда мы вернулись из кино. Мы с Данте поднялись по лестнице.

— Где твои туфли, Данте?

— Ты не должен был сидеть на крыльце и ждать, когда я вернусь домой. Это называется ловушка.

Мистер Кинтана покачал головой.

— Может быть, тебе стоит бросить искусство и стать адвокатом. И если ты надеешься, что я забыл то, что ты не ответил на мой вопрос, подумай ещё раз.

— Почему тебе так нравится говорить — подумай ещё раз?

Миссис Кинтана только что бросила на него именно такой взгляд.

— Я снял их в кинотеатре. И забыл их.

Мистер Кинтана не засмеялся, но я мог с уверенностью сказать, что ему хотелось сделать это.

— Мы не добились здесь никакого прогресса, не так ли, Данте?

— Папа, кто здесь определяет — прогресс?

— Я. Я же отец.

— Знаешь, когда ты становишься таким взрослым, на меня это не действует.

Миссис Кинтана не собиралась смеяться.

И тогда Данте пришлось продолжать. Он ничего не мог с собой поделать.

— Посмотри на это с другой стороны. Какой-нибудь парень найдёт их, они ему понравятся, и он заберет их домой. И у него будет новая пара теннисных туфель. Ведь, возможно, его родители не могут позволить себе купить ему новую пару обуви. Так что всё складывается хорошо.

Я действительно хотел поцеловать этого парня. Данте не знал, что он смешной. Он говорил вещи не для того, чтобы рассмешить людей. Он был слишком чертовски искренен для этого.

Отец Данте только покачал головой.

— Данте, ты действительно веришь во все, что говоришь?

— Я думаю да. Да.

— Я этого и боялся.

Мистер Кинтана и Данте продолжали играть в свои словесные шахматы, а я просто стоял там и наблюдал за ними. Я не мог не заметить, что миссис Кинтана начала выглядеть очень беременной. Ну, может быть, и не очень. Но, знаете, беременной. Такое странное слово. Возможно, должно быть более красивое слово для женщины, которая собиралась родить ребёнка. Когда они уселись, миссис Кинтана посмотрела на меня и спросила:

— Как прошёл фильм?

— Он был очень хорошим. Я думаю, вам бы понравился.

Мистер Кинтана сжал руку миссис Кинтане.

— Соледад не любит ходить в кино. Она предпочла бы работать.

Она одарила мужа одной из своих ухмылок.

— Это неправда, — сказала она. — Просто я бы предпочла почитать книгу.

— Ага. Предпочтительно книгу о новейших теориях психологического развития человека — или о новейших теориях того, как на самом деле происходят изменения в поведении.

Она рассмеялась:

— Ты считаешь, что я критикую твои вкусы в постмодернистской поэзии?

Мне нравилось, как они ладили. У них был приятный лёгкий способ играть друг с другом, который был действительно милым. В доме Данте было так много любви. Может быть, миссис Кинтана была жёстче, чем мистер Кинтана. Но она была милой. Она была жёсткой и милой.

Данте посмотрел на свою мать.

— Ты уже придумала имя?

— Пока нет, Данте. — То, как она это сказала, было похоже на то, что её одновременно раздражало и забавляло новое хобби Данте. — У нас ещё есть четыре месяца, чтобы принять решение.

— Знаешь, это будет мальчик.

— Мне всё равно. Мальчик. Девочка. — Она посмотрела на мистера Кинтану. — Без обид, но я надеюсь, что ребёнок окажется больше похожим на мать.

Мистер Кинтана посмотрел на неё.

— Правда?

— Не надо мне этого говорить — Правда? Сэм. Я в меньшинстве. Данте похож на тебя. Я живу с двумя мальчиками. Нам нужен ещё один взрослый в этой семье.

Это заставило меня улыбнуться. Это действительно заставило меня улыбнуться.

— Ты хочешь услышать список, который у меня есть?

— Список?

— Ну, типа, имена, которые я выбрал для своего младшего брата. — Он лежал на своей кровати, а я сидел на стуле. Он изучал меня. — Ты смеешься надо мной.

— Нет, неправда. Ты слышишь, как я смеюсь?

— Ты смеешься внутри. Я уверен.

— Да, я смеюсь внутри. Ты неумолим.

— Я научил тебя этому слову.

— Да, ты.

— И теперь ты используешь его против меня.

— Похоже на то. — Я бросил на него взгляд. — Разве твои родители не имеют права голоса в этом?

— Нет, если я могу помочь с этим.

Он подошел к своему столу и достал жёлтый юридический блокнот. А потом бросился обратно на кровать.

— Это имена, которые у меня пока есть. Рафаэль…

— Мило.

— Микеланджело.

— Это безумие!

— Слышу это от мальчика по имени Аристотель.

— Заткнись.

— Я не собираюсь затыкаться.

— Я заметил.

— Ари, ты меня выслушаешь? Или ты собираешься разглагольствовать?

— Я думал, это был разговор. Ты всегда говоришь мне, что я не знаю, как говорить. Вот я и говорю. Но я заткнусь. В отличие от тебя, я знаю, как это сделать.

— Да, да, — сказал он.

— Да, да, — ответил я.

— Слушай, просто послушай список, а потом можешь добавить свою иронию и сарказм после того, как я закончу.

— Я не иронизирую.

— Черта с два ты это сделаешь.

Боже, я хотел поцеловать его. И целовать, и целовать, и целовать. Я, блядь, сходил с ума. Теряли ли люди рассудок, когда любили кого-то? Кем я был? Я больше не знал себя. Дерьмо.

— Хорошо, — сказал я. — Я заткнусь. Прочти список.

— Октавио. Хавьер. Хуан Карлос. Оливер. Фелипе или Филипп. Константин. Сезар. Николас. Бенджамин. Не Бен, а Бенджамин. Адам. Сантьяго. Хоакин. Фрэнсис. Ноэль. Эдгар. Это то, что у меня есть на данный момент. Я исключил все обычные имена.

— Обычные имена?

— Джон, Джо, Майкл, Эдвард и так далее. Ну, что ты об этом думаешь?

— Ты же знаешь, что многие из этих имён звучат очень по-мексикански.

— К чему ты клонишь?

— Я просто говорю.

— Послушай, Ари, я хочу, чтобы он был мексиканцем. Я хочу, чтобы он был всем тем, чем я не являюсь. Я хочу, чтобы он знал испанский. Я хочу, чтобы он был хорош в математике.

— И ты хочешь, чтобы он был натуралом.

— Да, — прошептал он. Я не мог смотреть, как слёзы текут по его лицу. — Да, Ари, я хочу, чтобы он был натуралом. — Он сел на своей кровати, закрыл лицо руками. И заплакал. Данте и слёзы.

Я сел рядом с ним и притянул его поближе к себе. Я ничего не сказал. Просто позволил ему рыдать мне в плечо.

Одиннадцать

ВСЮ НОЧЬ Я МЕЧТАЛ О Данте. О нём и обо мне.

Мне снились его губы. Мне снились его прикосновения. Мне снилось его тело.

Что это за штука, называемая желанием?

Двенадцать

Я ДЕЛАЛ ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ за кухонным столом, когда вошёл мой папа, усталый и потный. Он одарил меня улыбкой — и в этот момент он снова выглядел молодым.

— Как прошла работа?

— Ни снег, ни дождь, ни жара, ни мрак ночи…

Я прервал его и закончил предложение:

— …Не удерживает этих курьеров от быстрого завершения назначенных ими обходов.

Мой отец посмотрел на меня.

— Так ты запомнил наш девиз?