Дети Эммануэль - Эммануэль Арсан

— О, нет, нет, нет! — только и вырвалось у нее из груди.

Она положила Из на землю, приложила ухо к ее груди, пытаясь услышать биение сердца, и, не услышав, с силой сдавливала и отпускала маленькое тельце, пытаясь вернуть его к жизни. Она повторяла это еще и еще, но все было тщетно…

Страшная боль пронзила Эммануэль. Она повернула голову, чтобы взглянуть на Кристофера, которого Стефани только что освободила от странного сооружения из юбки, укрепленного у него на голове. Его лицо было таким же бледным и неподвижным, как у Из.

Вспоминая однажды усвоенный урок, женщины положили детей на землю и принялись делать им искусственное дыхание. Слезы мешали Эммануэль, застилали ей глаза, но она упрямо продолжала вдыхать воздух в маленький ротик Из.

Окружающий мир перестал существовать для них. Жизнь Из и Кристофера зависела сейчас только от них, от их мужества и настойчивости, от того, что окажется сильнее — смерть или сила материнства. Эммануэль не могла позволить себе ни на мгновение усомниться в благополучном исходе: прояви она слабость — и ее дети уйдут от нее навсегда.

Она взяла себя в руки и продолжала ритмично вдыхать в безжизненное тело все новые и новые порции воздуха. Она сейчас была их легкими, их кровью, их мозгом…

Монель не пошла за ними. Как только она увидела, что Эммануэль и Стефани достают из старой печи два неподвижных детских тела, единственной ее мыслью было добежать скорее до Шан-Лу, вызвать врача. Она бежала, боясь оторвать глаза от земли, чтобы не споткнуться о корни деревьев. Только бы не упасть! Только бы не вывихнуть ногу до того, как она позовет на помощь! Возраст давал о себе знать, Монель задыхалась, но бежала дальше. Остановиться сейчас означало лишить детей пусть небольшого, но все-таки шанса на жизнь.

Когда Эммануэль услышала надрывный шум мотора автомобиля Мехари, с трудом взбирающегося по крутой дороге, самое страшное было уже позади: у детей восстановилось дыхание. Из неровно, нечетко, но дышала. Эммануэль подняла ее и понесла к машине. Сейчас Эммануэль беспокоили глубоко ввалившиеся глаза детей. «Скорее всего, — подумала она, — это из-за какого-то яда, содержащегося в дыме».

Только сейчас Эммануэль заметила, что Из совершенно раздета, и, наверное, ей должно быть очень холодно. Она принялась искать что-нибудь подходящее, но тщетно. Единственное, что сумели найти женщины, был платок Монель, чудом оказавшийся у нее в сумочке. Эммануэль взяла платок и завернула в него Из, но этого ей показалось мало, и она, сняв с себя маечку, надела ее поверх платка.

Откуда-то, словно издалека, она услышала голос Стефани:

— Если бы Жан вернулся чуть пораньше… Эммануэль повернула голову в ее сторону:

— И что бы он мог сделать? Больше, чем сделали мы?

— Он лично — нет, но у него машина… Мы бы уже давно были у врача!

— Теперь это не имеет никакого значения, — пробормотала Эммануэль. — Вон едет «скорая». Приехавшие врачи, казалось, были несколько разочарованы не столь драматическим состоянием пострадавших, как они ожидали, и в один голос принялись осуждать женщин, поддавшихся, по их мнению, панике. Они обращались в основном к Стефани, полагая, что она мать детей. Эммануэль, неожиданно прервав их, предложила немедленно поехать в больницу вместо того, чтобы напрасно тратить время на пустые разговоры. Врачи посмотрели в ее сторону, остановив взгляд на ее обнаженной груди, один из них махнул рукой в знак согласия, и они пошли к машине.

Уже в Дражино она слушала слова врача об анализе крови, оксиде углерода и прочем, не сознавая, что речь идет о ее собственных детях. В ее понимании в мире существовали лишь жизнь и смерть, она не признавала слов врача о каком-то промежуточном состоянии. Она знала главное: Из и Кристофер живы.

Эммануэль поблагодарила врача за заботу, но отказалась оставить детей в больнице до утра, как он советовал. Она отослала подруг в Шан-Лу, а сама осталась ждать приезда Жана или Брюса.

Когда Жан позвонил, встревоженный случившимся, она поспешила его успокоить, сказав, что нет необходимости бросать дела и приезжать немедленно.

Последние три недели Жан приходил очень поздно, обычно перед самым ужином. Но скоро это должно было кончиться: оставался всего месяц, затем он будет совершенно свободен.

— Жан прекрасно знает, что ему нечего беспокоиться, — были первые слова Эммануэль, с которыми она обратилась к Брюсу, когда он приехал забрать ее из больницы.

— Я ничего не понимаю, — ответил молодой человек. — Монель сказала, чтобы я срочно ехал сюда, но не объяснила толком, что произошло. Что-нибудь случилось с детьми?

— Они влезли в старую печь и случайно заблокировали дверцу. Они могли погибнуть, но мы вовремя заметили дым и вытащили их. Еще немного — и они бы там задохнулись.

— Дым? Она что, была растоплена? Но это невозможно! Что ты мне рассказываешь? Эммануэль рассмеялась.

— Надо признаться, что у них сильно развита фантазия. Ты бы видел, в каком виде они прибыли в больницу! Что-то среднее между кондитерами и трубочистами. Но довольно фантазий и экспериментов! Едем домой и уложим их в постель.

Как только близнецы вернулись в Шан-Лу, к ним возвратилась былая живость, и они представили Брюсу свою версию событий, естественно, не забыв несколько приукрасить их. Кристоферу во время разговора то и дело приходилось отвлекаться, чтобы успокоить собаку, которая норовила лизнуть его в лицо, пока наконец он не прикрикнул на нее и она, словно удовлетворившись этим, не свернулась у его ног.

Через некоторое время, когда к ним присоединились Оранж и Дэвид, Кристофер с превеликим удовольствием принялся опять рассказывать историю с печью. Он рассказывал бы еще и еще, если бы не вошла Эммануэль.

— Так, в постель! Все в постель.

Уложив детей, Эммануэль вернулась в комнату, где ее ждал Брюс. Подойдя к нему сзади, она обняла его, положила голову ему на плечо.

— Ты разве не слышал, что я сказала?

— Что?

«— Я сказала: в постель! Это относится и к тебе. Брюс, казалось, был несколько скептически настроен к подобному предложению.

— Ты не хочешь заняться любовью? — искренне удивилась Эммануэль.

— Нет, почему… Я хочу… А ты?

Эммануэль улыбнулась. Она понимала, что Брюс никак не может поверить, что женщина, только что пережившая такое потрясение, может думать об этом.

Разумеется, он поверит, но несколько позже. Эммануэль начала раздеваться. На ней были только короткая юбка и блузка. Через несколько мгновений и то и другое лежало у ее ног.

Подойдя к Брюсу спереди, она села к нему на колени и впилась в губы возлюбленного. Эммануэль чувствовала животом все возрастающее давление полового органа Брюса. Она разжала объятия, опустилась перед ним на колени, уверенным движением расстегнула его брюки и освободила из заточения истосковавшийся по свободе член своего любовника.