Рассказы - Зигфрид Ленц

И еще я расскажу домашним, как светлой ночью на поляне появилась странная машина, сама черная, а на окнах и дверцах нарисованы пальмовые ветви с крестами. В машине был только один человек; когда он вышел, его почтительно поприветствовали и отвели в сторонку, чтобы объяснить, как тут очутилась Добрица; ей показалось, что его пришлось успокаивать. Потом он долго вглядывался в черневший в сумерках горный склон. Он посоветовал хорошенько подкрепиться, позднее по его знаку мужчины один за другим подошли к открытой задней дверце машины и взяли уже уложенные рюкзаки. Ранко, у которого рюкзак оказался поменьше, помог остальным надеть их и застегнуть ремни. Затем Ранко о чем-то посовещался с незнакомцем, после чего они подозвали Добрицу и тоже вручили ей рюкзак; правда, его сначала пришлось упаковать. Ее рюкзак получился не таким плотным и тяжелым, как у других. Она не видела, что ей туда положили, но удивилась тому, как легка поклажа, которую предстояло сдать в привокзальном ресторанчике — там, за горой, уже почти дома. Шлепком по рюкзаку незнакомец отправил каждого в путь, и Добрица с четырьмя мужчинами, выстроившимися гуськом, отправилась к границе.

У маленького водопада они разделились; Добрице велели идти вдоль ручейка по тропке, которая довольно круто поднималась на вершину, где росли редкие деревья, а мужчины скрылись в густом ельнике. На прощание один из них шепнул ей: границу ты даже не заметишь. Наверху тропка сделалась еще круче и каменистей, но Добрица останавливалась передохнуть лишь изредка, так как ей казалось, что она идет навстречу рассвету. Вскоре она перестала пугаться отдельных карликовых сосен. Огоньки, мигавшие порой вдалеке и вроде бы получавшие ответы с другой стороны, опасений у нее не вызывали. Она не понимала, чем грозит ей скатившийся сверху камень, который несся на нее все более длинными скачками, чтобы затем, перепрыгнув через голову, упасть вниз; она упрямо лезла вверх, пока вдруг рядом с ней не выросли два наших пограничника; неподалеку в мутном полусвете проступили еще два силуэта. Добрица хотела тут же отдать пограничникам рюкзак, но те отмахнулись, неси, мол, на заставу сама; там ей приказали вытряхнуть содержимое — это оказались упаковки лекарств и несколько блоков американских сигарет. Добрица рассчитывала встретить на заставе и тех мужчин, но им, видно, удалось проскочить через посты. Она не могла поверить в то, что они нарочно послали ее отвлечь на себя пограничников.

Ах, сестренка, как относится к тебе твой нынешний охранник, ясно — недаром он дал столько времени для нашего свидания.

К тому же именно он выполнил просьбу Добрицы и первым сообщил нам, где она находится. И ведь всегда отыскивался кто-нибудь, готовый пойти на риск ради нее! До чего ровной была она на встрече со мной, до чего спокойно рассказывала. Иногда казалось, будто речь идет не о ней самой, а о ком-то другом. Вряд ли можно ждать суда с еще большим присутствием духа. Огорчало ее лишь то, что она нам причинила столько беспокойств. Присылать ей ничего не надо. Письму она будет рада, но только пускай оно будет ото всех нас. Когда Добрицу уводили, она улыбнулась; посредине темного коридора она остановилась, обернулась, махнула рукой, и тут я заметил, что платьице с алыми маками ей уже тесновато.

Облеченный доверием

На проводах в редакции, где присутствовали все мои коллеги, которые обступили меня с рюмками в руках, наш главный редактор счел необходимым еще раз напомнить о моих достоинствах, позволявших надеяться, что я с честью справлюсь с возложенными на меня обязанностями нашего иностранного корреспондента в Стокгольме. Как всегда слегка запинаясь, он воздал должное моей общительности, упомянул о моем дипломе государственного института журналистики и двух премиях, снисходительно улыбаясь, похвалил мою способность с точностью до строки укладываться в заданный объем, затем, сделав глубокомысленную мину, отметил мой высокий идейный уровень, а также умение мыслить перспективно, которое проясняет мутную текучку событий, и, наконец, выразил удовлетворение тем, что я не склонен терзаться сомнениями, морально устойчив, а значит — буду надежен на любом месте, куда бы меня ни послали. О том, что мой предшественник бросил нас и предпочел остаться в Швеции, шеф умолчал.

Во время этого прощального слова мне не пришлось выдерживать на себе пристальных взглядов моих коллег, потупивших, как говорится, очи долу; когда шеф закончил говорить, я мельком взглянул на них поверх своей рюмки с кукурузной водкой, нашим национальным напитком, который в охлажденном виде хорош не только от хандры, но и от иных напастей. Последовали молчаливые рукопожатия, кое-кто мне подмигивал. Некоторые лишь изображали дружеские объятия, другие тискали взаправду. Но вот официальная церемония позади; рассеянно положив руку на мое плечо, главный редактор отвел меня в свой кабинет, где торжественно передал мне сначала загранпаспорт, а затем конверт с валютой, деньгами тех стран, которые мне придется пересечь на пути в Стокгольм. Едва он собрался поставить на стол два приземистых бокальчика, как в дверь кабинета постучал Барато, мой товарищ и коллега, с которым мы когда-то вместе закончили институт журналистики; он хотел помочь мне паковать вещи.

Прежде чем заняться вещами, мы забрали машину Зобры — старенький «ситроен» тридцать четвертой модели; впрочем, название относилось, пожалуй, только к кузову, так как под капотом были собраны потроха самых разных машин за несколько десятков лет. Клаксон, например, принадлежал некогда одному из первых «ягуаров»; пугая прочих автомобилистов, а также пешеходов, этот клаксон трубил наподобие охотничьего рога, которым на лисьей охоте возвещают об удаче. Зобры непременно хотел ехать в Стокгольм на своей машине.

По дороге домой — а квартиру он снимал в новом здании желтого цвета — я не заметил у него ни особого волнения, ни радости, и если вообще в нем было что-либо примечательного, то это прямо-таки вызывающее спокойствие. Вещи мы собрали под присмотром его бывшей жены, точнее, я имею в виду не саму его прежнюю жену, с которой он развелся, а ее фотографию в рамке из ракушек, что стояла на книжной полке; чистое круглое лицо, строгий прямой пробор. Пожалуй, Зобры как-то слишком уж легко расстался со своими любимыми историческими романами и даже предложил мне взять себе все, что я захочу; с собой же он решил захватить только справочную литературу. Дольше всего мы упаковывали его коллекцию стеклянных, деревянных и керамических сов, поскольку каждую приходилось закорачивать отдельно да еще обкладывать стружкой. Последней была спрятана в плетеный сундучок фотография жены, причем Зобры аккуратно подоткнул рамку со всех сторон носками. Мы молча отнесли вещи в машину. Перед тем как обняться на прощанье, я сказал Зобры, что теперь буду по крайней мере слышать его голос на редакционных летучках, куда звонят наши иностранные корреспонденты. Верно, отозвался он.

Поглядывая на Барато в зеркальце заднего вида, я заметил, что он перестал махать мне рукой еще до того, как я поднялся на пригорок. Вскоре я попал в военную автоколонну, солдаты смотрели на меня с грузовиков равнодушно, а иногда враждебно — чувствовалось, что они завидуют и мечтают, куда они поехали бы сейчас, будь их воля, поэтому я решил выскочить из колонны и свернул к тенистой деревушке, в которой жил мой старый учитель.

Виделись мы с ним теперь редко, и я посчитал, что отъезд в Стокгольм — вполне резонный повод для визита, прощального, так сказать, визита. Странным образом, его не удивило ни мое появление, ни известие о моей загранкомандировке; он безразлично отложил садовые ножницы, которыми обрезал персиковые деревья, снял фартук, принес молока и пирог, после чего выжидательно подсел ко мне. Надежда на то. что мои новости найдут у него какой-то отклик, пусть даже иронический, не оправдалась. Он лишь пробормотал, что мне предстоит увидеть «роскошные пейзажи», но видовых открыток не попросил, а когда я сам предложил прислать ему несколько штук, он вместо ответа встал и отнес кусок пирога ослику, который заглянул к нам через открытое в сад окошко. Мне так и осталось непонятным, почему мой учитель вроде бы облегченно вздохнул, когда я уходил от него.

За редакционным столом Зобры, за который я сел после его отъезда, висела карта Европы; на ней тоненькой штриховой линией, заметной только при косом свете, оказался намечен маршрут до Стокгольма. Каждое утро я глядел на карту, прикидывая, куда добрался Зобры; я представлял себе, как он расплачивается за номер гостиницы, заезжает на бензоколонку, пересекает границу, и словно бы становился свидетелем каждого этапа его путешествия. С Зобры была договоренность, что в первый раз он позвонит на большой пятничной летучке, но, подсчитав, сколько он сможет проезжать за день, я вполне допускал, что Зобры позвонит еще в четверг, чтобы подтвердить нам свое прибытие на место.