Повесть об одинокой птице - Ирина Голаева

– Мама, ну не надо! – послышалось недовольное с дивана.

– Ну что ты, Боря, разве я говорю неправду? – и она посмотрела на сына. Тот закряхтел и умолк. – Так вот, после рождения Бореньки мы прожили с Колей еще лет двадцать, а потом он умер. Понимаете, не выдержало сердце, можно сказать внезапно взял и умер. Сгорел на работе. Все всегда очень близко принимал к сердцу.

При этих словах она вздрогнула, побледнела, непроизвольно глаза наполнились крупными слезами.

– Ну что вы, милая, такова жизнь, – увидев ее слезы, произнесла Пиковая дама. – Коля столько пережил, два лагеря, войну, да потом постоянные стрессы на работе. Он ведь тоже был инженер, как и мой отец когда-то.

– Мама, вы опять начинаете свои разговоры! Зачем вы расстроили нашу гостью? Нельзя ли о чем-нибудь другом поговорить? Обязательно о смертях, – повысил голос Борис.

– Извините, но у меня тоже отец недавно умер, – тихо проговорила она.

– Ой, милая моя! Я не хотела вас обидеть! Простите мою старческую болтовню. Знаете, ведь не с кем и поговорить теперь. Гостей нет никаких, один Боря, да и тот приходит поздно с работы. Я все одна да одна. А что с вашим отцом случилось, простите за назойливость?

– Сердце. Тоже внезапно, – на полуслове она подавилась.

– Бедняжка, – сострадательно закачала она седой головой. – А мама?

– У нее другая семья. Она не живет со мной.

Мать и сын замолчали. Молчала и она. Над столом затянулась смущенная пауза. Первой ее прервала мать Бориса.

– Знаете, приходите к нам почаще, хотя бы вечером. Мы ведь тоже одинокие люди. А так хоть иногда будет веселей вместе. Вы учитесь?

– Да, – мотнула она головой. – Заканчиваю третий курс.

– Замечательно, – стараясь разрядить обстановку, проговорила дама. – Молодым надо учиться. И Николай Ильич, и мой отец всегда это говорили. Вот у Бореньки – два высших. Он сейчас преподает в аспирантуре.

– Ну мама! – опять простонал больной.

– А что тут стыдиться? Ты кандидат наук, у тебя хорошие перспективы. Коленька был бы так доволен тобой, – сказала она и осеклась. – Знаете, Боре не раз предлагали уехать преподавать за границу. Такие были интересные предложения. Но наш Боря – патриот. Он ни за что не захотел покидать Родину. И вот живем на нищенской зарплате, но зато в родных стенах. Правда, нам много-то и не надо. Нам хватает. Летом от университета ему дают дачу. Как там хорошо, знали бы вы!

– Мама! – уже не выдержав, крикнул Борис и попытался встать. Но у него ничего не получилось. Почувствовав, что пора уже уходить, она встала из-за стола, поблагодарила за обед и направилась к коридору.

– Вы уже уходите? – жалобно протянул Борис.

– Да, к сожалению, мне уже давно пора. Надо еще готовиться к завтрашнему зачету.

– Но вы ведь теперь к нам придете? – вопросительно глядя на нее, спросила его мать. Она посмотрела на беспомощно лежавшего Бориса и твердо ответила:

– Конечно. Завтра постараюсь прийти. Надо ведь еще раз натереть поясницу Борису Николаевичу, – и она задорно посмотрела на него. Тот задумчиво, мягко улыбнулся. Они распрощались, и она побежала вниз, шумно застучав звонкими каблучками по гулкой лестнице.

– Какая милая девушка, – глядя на входную дверь, из которой она только что вышла, проговорила Анна Павловна. – Как ты думаешь, Боря, она придет? – спросила мать, повернувшись к сыну.

– Наверное, – тихо произнес он и закрыл глаза, показывая своей матери, что не будет продолжать разговор. Та, шаркая ногами по затертому паркету, понесла тарелки на кухню.

С тех пор она стала заглядывать в квартиру номер 16 старого дома. Ее всегда приветливо встречали в этой семье. Анна Павловна ставила чайник, а Борис Николаевич начинал рассказывать о всяких диковинных странах, народах, обычаях. Оказалось, что он этнограф. Много поездил в свою бытность, а теперь преподавал в университете. Анна Павловна долго не сидела с ними. Когда старинные часы пробивали восемь, она, распрощавшись, шла в свою комнату. Они оставались с Борисом Николаевичем вдвоем на кухне, чему он, видимо, был очень рад, потому что сразу раскрепощался, увлекая ее своими рассказами. У него была прекрасная библиотека. И потихоньку, видимо, тайком от матери, он стал давать ей книги. Для нее начал открываться удивительный мир планеты, на которой она жила. Ее отец не увлекался науками. Он был самым обыкновенным технарем и дальше границ родного города мало что знал. Так, в обществе Бориса Николаевича постепенно ее горе стало сглаживаться, и былая острота притупилась. Она приходила к ним часто, но никогда не оставалась ночевать. Хотя Борис Николаевич и предлагал ей остаться, она вежливо отказывалась, ссылаясь еще на какие-то домашние дела. Однажды, когда Анна Павловна ушла в свою комнату, она спросила его:

– А есть ли на свете Вечная Жизнь?

– Вечная Жизнь? – поднял он вверх брови. А почему вы спрашиваете об этом?

– Не знаю. Однажды я случайно услышала эти слова и вот уже несколько месяцев хожу и думаю над ними. Мне больше некого спросить.

Он внимательно посмотрел в ее открытые, пытливые голубые глаза. Задумался и потом ответил:

– Знаете, вечная жизнь – это не научный вопрос. Это скорее вопрос религиозный. О реальности вечной жизни говорят все мировые религии, но, наверное, более отчетливо и ясно – христианство. Вы когда-нибудь ходили в церковь?

Она покраснела и покачала головой. Действительно, оказалось, что она ни разу не была в церкви. Отец водил ее в театр – на балет, на оперу, в кино, в цирк, а вот в церковь – никогда. Однажды по телевизору шла трансляция из крупного собора. Отец презрительно посмотрел на пышное шествие архиереев в тяжелых золотых одеждах, с крестами и всякой утварью, на жирные лощеные физиономии первых лиц государства, лениво зевающих и смотрящих по сторонам, на огромных амбалистых охранников с холодными глазами. Посмотрел, что-то пробурчал и переключил на волейбол. На этом и кончилось ее знакомство с христианством и церковью.

– Вечная Жизнь, – продолжал Борис Николаевич, – это жизнь нашей души. Как считает религия, и я с ней в этом, наверное, согласен – человек по природе своей троичен. В нем есть дух, душа, и есть оболочка – тело. Достигнуть гармонии между духом, душой и телом здесь, в земных временных рамках, очень тяжело, наверное, даже невозможно. Что там будет после смерти, никто из живущих не знает. Библия говорит, что праведники наследуют вечную жизнь. Но тут же встает встречный вопрос – а кто есть праведники? Каждая религия здесь дает разные ответы. Для одних правда одно, для других – другое. Для меня, например, правда – жить по чести и по совести, стараясь не делать окружающим зла и не осуждать других.

– Вы верующий человек? – спросила она.

– Не знаю, – задумчиво произнес он. – Наверное, скорее да, чем нет. Но назвать себя верующим в том смысле, который означает это слово, не могу. Я не хожу в церковь, не соблюдаю посты, не молюсь перед иконами. Какой же я тогда верующий? Я даже не знаю, кто такой Бог.

– А разве обязательно знать это, чтобы быть верующим? – вдруг спросила она.

– Честно вам скажу – не знаю! – сказал Борис Николаевич и рассмеялся. – Сегодня вы ставите меня своими каверзными вопросами в тупик, милое создание, – сказал он шутя и взял остывший чайник, чтоб поставить его на плиту. – Давайте еще по чашечке, и на сегодня хватит.

Больше она ни о чем не стала его спрашивать. Они почти молча выпили еще по кружке чая, и она собралась домой. Борис Николаевич, несколько раздосадованный, сказал ей на прощание:

– Я сам бы хотел знать ответы на те вопросы, о которых мы говорили. Но я не могу вам врать. Видимо, во мне сильно атеистическое прошлое. До свидания.

Она кивнула головой и побежала быстро вниз по лестнице. Он, как уже повелось, ждал на своей площадке, когда она спустится вниз и тяжело хлопнет входная дверь. Тогда он уходил в квартиру. Она вышла из дома и медленно побрела к остановке. Внутри нее что-то спорило и не соглашалось с умным Борисом Николаевичем. Она искала то нужное слово, которое перевесило бы все его слова, но не находила. На остановке стоял мужчина, и он показался ей смутно знакомым. Она села на скамейку рядом. Из-под длинных ресниц она украдкой наблюдала за ним. Когда показались знакомые большие фары автобуса, мужчина полез в карман, долго там что-то ища. В его руке появились деньги, и она вспомнила человека на кладбище, который потом уехал на машине. Это был он. Она обрадовалась и, хотя это был не ее автобус, решительно шагнула за ним следом. Мужчина сел на свободное место в полупустом салоне, она – напротив. Лениво зевая, подошла кондукторша. Искоса взглянув на ее карточку, взяла его помятые деньги, отсчитала сдачу и оторвала билет, маленькие рулончики которых, как гроздья винограда, ожерельем висели у нее на толстой шее. Мужчина тоже зевнул и устало посмотрел в окно. В ее груди сильно забилось сердце, как когда-то после прочтения бумажки в белом конверте. Только это было не тревожное биение, а наоборот, радостное. На языке вертелись какие-то слова, но она стеснялась заговорить первой. Проехали одну остановку, другую, третью. Она стала нервничать. По безразличному взору мужчины было понятно, что сам он разговор не начнет. Время неумолимо шло. Какой-то голос внутри затвердил: «Если не скажешь, то он уйдет, и будет поздно. Давай, давай!» Она пересилила свой страх и вдруг спросила его: