Черные ножи 2 (СИ) - Шенгальц Игорь Александрович

В Кубинке мы квартировали в деревенском доме с краю города. Нам выделили большую комнату, а танк разместили в расположении батальона под охраной. Хозяйка — тетя Нина кормила нас завтраками и ужинами, умудряясь готовить после смены на молочной ферме. Зато и парного молока было вдоволь. Остальные бойцы 1 батальона нашей 244-й челябинской танковой бригады, к которой мы были приписаны, разместились и в этой части города, и в основных казармах, которые сейчас пустовали.

Кстати, первые фатальные потери произошли вовсе не от боевых действий противника. В одну из ночей в начале июля, я вышел на улицу по естественной надобности и услышал из овина долгий и протяжный жалобный стон.

Я машинально оглянулся и метнулся на звук, разглядев в сумраке скорчившегося на соломе в позе эмбриона красноармейца Зяблина — заряжающего из соседнего экипажа

— Больше нету мочи терпеть, — всхлипнул Зяблин, — все внутрях болит! Помогите!

— Казаков! — рявкнул я.

— Что случилось, товарищ командир? — из двери дома показалось заспанное лицо Казакова.

— Санинструктора сюда!

— А что случилось-то?

Я на него глянул, Казаков оборвал фразу и убежал.

Через пять минут прибежал санинструктор роты Зильберштейн Мойша Борисович — рано начавший лысеть пухлый мужик с объемистой санитарной сумкой с красным крестом на ней. За ним высился могучий Казаков.

— Что у вас происходит? — выдохнул он. Он санинструктора слегка тянуло медицинским спиртом.

Я молча показал рукой на рядового Зяблина, после чего вышел из сарая.

Зяблина вскоре утащили прочь, и лишь наутро, случайно встретив Мойшу Борисовича, я поинтересовался судьбой бойца.

Зильберштейн сплюнул на черную землю.

— Обожрался сырым тестом, скотина, аж два килограмма слопал, — ответил санинструктор, после чего развернулся и отправился по своим делам.

— Выжил хоть? — крикнул я ему вслед.

— Отмучился, бедолага…

Как выяснилось позже, Зяблин был поставлен в дежурство к хлебопекарне и ночью наелся тестом в большом количестве. Разумеется, его организм оказался не приспособлен к перевариванию такого числа продукта. Печальная и поучительная история, тем более что голодом нас вовсе не морили. Наоборот, кажется, впервые с момента моего воскрешения в далеком уже декабре 1942 года, я стал наедаться досыта. Кормили нас не то, чтобы на убой, но много и часто. Однако, солдат — сущность вечно голодная, и, несмотря на трехразовое питание, все постоянно искали, где бы чего урвать сверх норм. Вот Зяблин и оказался первой жертвой жадности и чревоугодия. Впрочем, его история никого ничем не научила. И после случались эксцессы с воровством продуктов. К счастью, без смертельных исходов. Но виновных карали строго и безо всякого снисхождения. Стрелять — не стреляли, но реальные сроки схлопотать можно было легко. А там либо Колыма, либо штрафную роту. И попробуй реши, что лучше. Как по мне, лучше недоесть, чем украсть у товарищей.

18 июля часть корпуса отправилась в район Козельска на пятнадцати предоставленных железнодорожных эшелонах — туда погрузили в основном неисправные танки, машины и грузы, так же часть ГСМ, остальные должны были передвигаться своим ходом, и, конечно, наш экипаж попал в их число. Мы покинули Кубинку, двинувшись в сторону Орла. Продвигались группами по батальону — тридцать один танк, впереди разведка на легких бронемашинах, позади ремонтные бригады, инженерно-минометная рота и рота подвоза ГСМ.

Нам требовалось преодолеть всего двести тридцать километров до Козельска, но то, что по современным дорогам легко можно проехать за пару часов, растянулось в несколько суток тяжелого пути.

Во-первых, подвела погода. Было пасмурно, и время от времени начинал накрапывать мелкий дождик, периодически переходивший в ливень. Видимость была неудовлетворительная для наземного транспорта, дожди же резко ухудшили проходимость грунтовых дорог. Местами они оказались совершенно не пригодны для продвижения автотранспорта. Уровень воды в реках повысился, иногда появлялся туман, что еще более снижало и так отвратительную видимость. Низкая облачно затрудняла применение авиации.

Во-вторых, от правды не уйдешь, танки ломались. Некоторые, совсем новые машины, не выдерживали и тридцати километров, другие держались по пятьдесят — семьдесят, и то один танк, то другой останавливался для спешного ремонта. Коробки передач летели одна за другой, электрика коротила, моторы глохли. Наверное, каждая третья машина за первый же перегон была починена ремонтниками, а некоторые — по несколько раз. И это притом, что на Танкограде мы гоняли технику, проверяя ее на наличие брака. Но при таком темпе производства, к сожалению, брак был гарантирован. К сожалению, сама конструкция Т-34–76 была еще далеко не доведена до ума инженерами, а до массового выпуска Т-34–85 оставалось еще несколько месяцев.

В-третьих, даже на ровной дороги мехводы умудрялись совершать ошибки.

В первый же день пути, когда колонна двигалась в умеренном темпе, но из-за дождя видимость была минимальная, а водители высовывали головы из люков в попытках разглядеть хоть что-то впереди, и страшно матерились, получая в лицо очередной ком грязи с траков впередиидущей машины, я заметил, что танк, шедший перед нами, внезапно дернулся, начал смещаться вправо, а потом попросту завалился боком в канаву.

Колонна остановилась.

Экипаж перевернувшегося танка выбрался наружу, недоуменно оглядываясь по сторонам. Водила развел руками и начал оправдываться:

— Да твою же налево, растудыть тебя деревня! Коленом случайно сдвинул рычаг!

Следующие полчаса машину тросами вытаскивали обратно на дорогу. Наконец, движение возобновилось, и практически сразу же, еще через полчаса, один из танков резко свернул с дороги и снес забор дома, передавил двух гусей и едва не въехал в сам дом.

Останки несчастных гусей командир роты конфисковал, выдав возмущающейся хозяйке письменную гарантию на оплату живности. Забор быстро починили, но теперь я был настороже — легкое разгильдяйство самым пагубным образом сказывалось на скорости нашего продвижения вперед.

После третьего ДТП командир корпуса созвал совещание, где пригрозил трибуналом комначсоставу, если случится хотя бы еще одна катастрофа из-за халатности водителей.

С нашей машиной все было в полном порядке. Бортовой номер «744» сверкал яркой белой краской, сверху более крупными буквами было написано имя личное, которым мы совместно нарекли машину — «Уралец», мотор работал ровно, без сбоев, и даже, казалось, передачи переключались не как обычно, с огромным усилием, а гораздо легче. Я знал, что бригадир Сметанин уделил особое внимание этой машине. Постоянная забота Корякина, Казакова и Евсюкова сказалась. Результат был налицо. Мы ни разу не вызывали рембригаду, пройдя все двести с гаком километров без поломок. Своего рода рекорд.

Остальные же машины ломались, и часто. Многочисленные остановки раздражали, но скоро привыкли и к ним. И все же, пусть медленно и тяжело, но мы добрались до точки дислокации в срок и расположились в предлесье, замаскировав машины еловым лапником. До линии фронта отсюда было совсем недалеко.

Черное небо, яркая луна, громоздкие силуэты машин и булькающий на едва тлеющем костерке котелок с густой похлебкой. Я наслаждался каждой минутой отдыха.

Ночь прошла на удивление спокойно. Я, как ни странно, отлично выспался, и экстренных происшествий не случилось.

Прохладным не по сезону, летним утром 26 июля, я выбрался из шалаша, где мы ночевали, широко потянулся и повернул шею влево и вправо до тех пор, пока не хрустнули позвонки. В голове сразу прояснилась, тело стало просыпаться.

Эх, кофе бы! Чашка крепкого «Арабика» пришлась бы весьма кстати. Но, чего нет, того нет.

Добежать что ли до речки? Окунуться там в прохладных с ночи водах, немного поплавать, слегка напрячь застоявшиеся за ночь мышцы.

— Товарищ младший лейтенант, вас требует комроты! Срочно! — из предрассветных сумерек появился вестовой, выкрикнул приказ и помчался дальше.