Гонщик-2 - Дмитрий Николаевич Матвеев

чуть не до мокрых штанов пацан вскочил на подножку, ухватился за поручень и принялся размахивать свободной рукой:

— Сперва вон туда, после вот эдак, а на том углу в ту сторону.

Тула — это не Ливны, и даже не Орел. Даже по меркам будущего немалый город. Правда, улицы мощены лишь немногие. Большая часть — просто утрамбованная земля. Вот мы и ехали где по широким, прямым, с рельсами конки да булыжной мостовой, а где-то и по узеньким кривым переулочкам. Петляли чуть не двадцать минут, я уже начал подозревать пацана в том, что он просто хочет подольше покататься и водит нас кругами, но тут мы как раз приехали.

Я остановил мобиль перед солидным деревянным домом за крепким забором с мощными даже на вид воротами. Показывавший дорогу шкет спрыгнул с подножки мобиля, весь из себя сияющий и гордый. На лету поймал брошенный Клейстом гривенник и в момент усвистал хвастать перед приятелями. А еще через четверть часа мы с Клейстом уже наслаждались горячим паром, дубовыми вениками и холодным квасом.

Когда появился Игнатьев, уже стемнело. Шел он тяжеловато, походкой усталого человека. Мы же, чистые и сытые, как раз попивали чай из самовара, усевшись в просторной горнице за массивным столом. Журналист, увидев нас, тут же взбодрился, энергично потер руки, вынул из сумки блокнот и карандаш, присел к столу и принялся задавать свои вопросы:

— Скажите, Владимир Антонович, вы изначально рассчитывали на победу?

— Конечно, как и любой из участников. А иначе — стоит ли вообще соревноваться?

— Но ведь многие заранее знали, что проиграют.

— Это гонка, Федор Иванович, здесь ничего нельзя знать наперед. Случиться может все, что угодно. И у лидера может случиться поломка, которая отбросит его назад, и аутсайдер, если приложит усилия, может вырваться вперед. А главное — стать сильнее можно лишь соревнуясь с сильными соперниками.

— Пожалуй, многие участники, сравнив свой и ваш результат, не станут даже выходить на последний этап.

— И это совершенно напрасно. Всегда надо бороться до конца. Вы ведь знаете басню о двух лягушках в кувшине с молоком?

— Но если все усилия окажутся в итоге напрасными?

— Тогда этот человек с чистой совестью скажет себе: «я определенно сделал все, что мог». И, объективно оценив, чего ему не хватало для победы, к следующей гонке все это недостающее себе обеспечит.

На мою речь Игнатьев только головой покачал:

— Вы, Владимир Антонович, наверное, знаете о гонках все, — выдал он комплимент.

— Ну это вы загнули! — отверг я сомнительный тезис. — Все знать не может никто, кроме, пожалуй, господа бога. Да, я хороший гонщик, я умею управлять мобилем лучше многих. Но это навыки, рефлексы, быстрота реакции, а не знания.

— А что же тогда дает эти самые знания?

— Как что? Училища, гимназии, университеты, публичные библиотеки, наконец.

— И в библиотеках пишут о том, как надо управлять мобилем?

— Не притворяйтесь наивным, Федор Иванович. На гонках соревнуются, в первую очередь, технические идеи. Вы ведь помните мою давешнюю лекцию в пансионе мадам Грижецкой?

— Помню, конечно. Но идеи идеями, а чем тогда занимается гонщик?

— А гонщик эти идеи раскрывает публике, показывает, на что способен мобиль, построенный в соответствии с этими идеями.

Игнатьев хмыкнул, черканул в своем блокноте и перешел к следующей теме:

— На прошлой гонке вы выступали на мобиле, предоставленном баронессой Сердобиной. Нынче у вас свой собственный аппарат. Он построен в соответствии с какими-то вашими идеями?

— Несомненно, — вмешался Клейст. — Как говорится, вначале была мысль, потом — слово, а уж после — материальное воплощение.

Игнатьев тут же развернулся к новому собеседнику:

— И какие же идеи вы вложили в свой аппарат?

— А это, уважаемый Федор Иванович, — вмешался я, — коммерческая тайна. По крайней мере, до конца гонок.

— Ну хорошо, — усмехнулся журналист. — Подождем еще немного, подержим интригу. А что вы скажете о…

Игнатьев не договорил. Снаружи послышался шум, крики, звон разбившегося стекла. Я подскочил и кинулся наружу, машинально ощупывая карман: револьвер на месте, все в порядке. Следом бросились и Клейст с Игнатьевым.

Я был уже в сенях и, прыгая на одной ноге, натягивал сапог, когда с улицы донесся визгливый бабский крик:

— Пожа-а-ар!

И тут же его подхватили другие голоса:

— Пожар! Горим!

Под эти вопли я выскочил во двор. Пылал тот самый сарай, в который был на ночь поставлен мобиль. То есть, не то, чтобы пылал, но между стеной сарая и забором основательно горела какая-то хрень. От нее вверх, к крыше, тянулись языки пламени, и концы досок кровли уже начали обугливаться. Клейст кинулся в дом за ключом — нынче он запирал сарай, и ключ унес с собой. Хозяева метнулись с ведрами к колодцу. А я ухватил какую-то висевшую во дворе рогожу и побежал к сараю.

Пламя не сбивалось. Я добросовестно хлестал рогожей, но результат был где-то в районе нуля. Подбежали хозяин с сыном плеснули по ведру воды на стену и крышу сарая. Зашипело, в воздух поднялось белое облако пара, пламя сникло, но ненадолго: горящая на земле неведомая субстанция тут же запалила все по новой.

Появился Клейст, открыл ворота сарая, принялся кочегарить мобиль. Ему нужно хотя бы пара минут, чтобы эта железяка могла стронуться с места. А горит ведь все сильней! Набежали еще люди, выстроились цепочкой от колодца, принялись передавать ведра с водой. А я углядел в сарае лопату.

Вот что за хрень! Деревянная дубина, только по краю окованная железной полосой. И это в век пара и технологий! Ну да ничего, земля тут не шибко утоптанная, и такой инструмент годится.

Теперь дело пошло на лад. С каждой лопатой земли огонь уменьшался и, наконец, угас совсем. Вода же загасила стену сарая, кровлю и забор. На дереве остались только черные обугленные проплешины. Тут из сарая послышалось знакомое фырканье и во двор выполз мобиль. Да, горело бы чуть поинтенсивнее, и аппарат было бы не спасти. Еще один резон обзавестись дополнительным источником рабочего тела. Тот же сжатый воздух: даст, скажем, десять секунд экстренной тяги, и этого будет вполне достаточно. А потом на ходу от компрессора можно заново накачать баллон.

— Господин Стриженов! — отвлек меня от размышлений чей-то голос.

Я повернулся: хозяин дома. Серьезный такой мужичина. По статусу, со слов Игнатьева, купец третьей гильдии.

— Господин