Любовница короля - Роз Медоуз

У Эдуарда потемнело в глазах. Что это могло означать? Он вдруг все понял. Почему только не догадался раньше? Барон перехватывал его письма — ни одно из них не дошло до отца.

Яростно оттолкнув стул, юноша вскочил и бросился наверх, в спальню барона. На мгновение он застыл на пороге, разглядывая своего наставника. Тот сидел в постели, ночной колпак на лысой голове съехал набекрень, на подносе перед ним стоял завтрак. Кусок бифштекса, залитого взбитыми яйцами, словно повис в воздухе у него передо ртом, когда барон сердито уставился на внезапно вторгнувшегося в его покои юношу.

— Позвольте, сэр, что это значит?! — грозно взревел наставник-скупердяй.

— Нет, это вы позвольте, сэр, и скажите мне, что значит это?! — закричал Эдуард, потрясая письмом. — Мой отец пишет, что не получил от меня ни единого письма. Извольте объясниться, сэр!

Сохраняя невозмутимость, барон продолжил утреннюю трапезу и, не переставая жевать, произнес:

— Его величество распорядился ни при каких обстоятельствах не беспокоить его по пустякам. Он приставил меня к вам in loco parentis [2]. Я не пересылал ему ваших писем, поскольку в них не было ничего, кроме пустяковых жалоб.

— Пустяковых жалоб?! Жалоб на то, что вы лишали меня, наследного принца, элементарных удовольствий, которые обязан получать любой молодой человек? Вы выделяли мне жалкие полторы гинеи в неделю… и все это время позволяли моему отцу думать, что я ни разу не написал ему! Клянусь небом, сэр, вам придется за это ответить!

— Вам тоже, мой молодой резвый петушок, придется держать ответ перед его величеством, потому что, смею поставить вас в известность, я уже сообщил ему о вашем постыдном поведении…

— Это я понял из письма…

Не зная, что еще сказать, Эдуард сокрушенно покачал головой и вышел из комнаты.

Что стало с Ла Дюлек, ему было безразлично. Он узнал, что девица обманывала его, как и Одо, настраивая их друг против друга, и теперь вся эта история была ему просто противна.

Конец ее приблизило решительное вмешательство барона. Совместными усилиями его и родителей Одо они разыскали барышню и предложили ей убраться восвояси из Женевы. Поначалу Ла Дюлек упорствовала. Ее возмущало, почему это она должна покидать Женеву, где так популярна. Но в конечном счете, получив двадцать луидоров, актриса капитулировала. Нисколько не сожалея о ее отъезде, Эдуард тем не менее был взбешен. Его возмущало, что о любом его шаге, о любых действиях докладывается отцу. И теперь более, чем когда-либо, он осознал всю тщетность и бесполезность попыток жаловаться родителю.

Ла Дюлек исчезла из его жизни, но Эдуард не чувствовал себя одиноким. Выбирать он мог где угодно: и в аристократических салонах, и в многочисленных публичных домах, чьи интерьеры и богатое убранство порой не уступали лучшим гостиным города. Однако сцена по-прежнему странным образом манила его, и, возможно, именно поэтому случилось так, что, выбирая более или менее постоянную даму сердца, он остановил свой взгляд на актрисе Аделаиде Дюбо. На взятые в долг деньги Эдуард снял небольшую квартирку для своей избранницы и навещал ее так часто, насколько позволяла возможность. Здесь он проводил время гораздо приятнее, нежели в суровом тевтонском обществе барона Вангенхайма.

Однако вскоре наступило жестокое отрезвление — Аделаида забеременела. Эдуард почувствовал себя буквально раздавленным, когда она сообщила о его предстоящем отцовстве.

— Ты уверена? Нет, ты и впрямь уверена? — запинаясь, растерянно вопрошал он.

Пожав плечами, Аделаида лишь вздохнула:

— Настолько, насколько может быть уверена женщина.

— И что ты собираешься делать?

До сих пор он считал себя настоящим мужчиной и теперь вдруг осознал свою беспомощность и незрелость.

— Это я тебя хочу спросить: что ты собираешься делать? — последовал колкий ответ.

Эдуард задумался. Георг, Фред и Уильям уже сталкивались с такой проблемой. Так, может быть, написать им, спросить совета? Нет, ни в коем случае. Они только посмеются над ним. Конечно, нужно просто дать ей денег. Это было бы благородно с его стороны. Но где их взять?

— Квартира, разумеется, останется за тобой. И я позабочусь о том, чтобы тебе выдали постоянное разрешение на проживание…

— А ребенку?

— Для ребенка я оформлю свидетельство о рождении.

Она вздохнула:

— Мне, право, ужасно жаль, сэр, что так случилось. Может быть, мне все-таки удастся сделать аборт…

— Ни в коем случае! Я не могу допустить, чтобы ты рисковала жизнью, отдав себя в руки грязной знахарки или шарлатанки. Нет, я прослежу, чтобы и ты, и ребенок получили должную заботу. Ты говорила об этом кому-нибудь еще?

— Только своей сестре Виктории…

— Тогда возьми с нее обещание держать это в секрете. До сих пор мы проявляли благоразумие, не выставляя напоказ своих отношений, так давай же будем проявлять благоразумие и впредь. Если бы мой отец узнал о случившемся, мне было бы трудно раздобыть деньги. — Эдуард помолчал, задумавшись. — Он мог бы даже отозвать меня из Женевы. А ведь мы оба не хотим этого. Не так ли?

И все же к тому времени, когда Аделаиде пришлось покинуть сцену, вся Женева уже знала о причине ее ухода. Многие даже догадывались, кто отец еще не родившегося ребенка. Как ни странно, отношения Эдуарда с девушкой сделались еще более близкими. Во-первых, она оказалась гораздо благороднее, чем Ла Дюлек, и мысль о том, что Аделаида носит под сердцем его ребенка, странным образом волновала юношу. Может, он и не любил актрису по-настоящему, но если раньше относился к ней лишь как к игрушке или очаровательному маленькому созданию, призванному ублажить его физические потребности, или просто как к человеку, с которым приятно проводить время, то теперь она стала ему близким другом, попавшим в затруднительное положение и нуждающимся в утешении и заботе. Шли месяцы, и Эдуард с удовольствием наведывался в уютную квартиру, где они проводили время наедине — вместе ели, пели под аккомпанемент ее гитары, а потом он давал любовнице уроки английского — занятие, всегда заканчивавшееся взрывами хохота.

Год подходил к концу, близилось Рождество. Эдуард все чаще с тоской вспоминал Англию и родной дом, пышные увеселения, которые устраивались в праздник в доме королевы, огромное украшенное тисовое дерево в гостиной — новшество, привезенное из Германии матерью в бытность ее невестой. В такое время двери каждого дома в Лондоне были открыты для гостей. Веселый смех, шутки, озорные розыгрыши — все это будет и на этот раз, а он… лишен даже общества Аделаиды, так как рождение ребенка ожидается в дни Рождества. Эдуард не мог дождаться, когда все закончится — уже несколько недель Аделаида казалась удрученной, вялой и равнодушной ко всему. Теперь он ходил к ней реже и только из чувства долга, ибо ему не доставляло удовольствия слушать бесконечные вздохи и жалобы на нынешнее плачевное существование и обещания вернуться на сцену при первой же возможности.