Любовные секреты Дон Жуана - Тим Лотт

Второй звонок был из Глазго: приятное сообщение, смелое и интересное, но я едва понимал ее акцент, а это не вдохновляло. Кроме того, мне не слишком нравятся шотландки, с которыми я до сих пор сталкивался: умные, острые на язык, но мнящие, что им все про тебя известно, слишком уверенные в своем нравственном преимуществе. Мне они кажутся подделкой под иудейских цариц, только без невроза и сексуального напора последних. В любом случае, я больше симпатизирую людям, у которых хватает чувства собственного достоинства, чтобы иногда признавать свои ошибки.

Если бы я жил в идеальном мире, выбрал бы какую-нибудь ирландку, англичанку (цвет кожи не имеет значения, желательно уроженку Лондона) или жительницу Средиземноморья, лучше из Франции (обожаю французский акцент), с какой-нибудь настоящей профессией, может, врача или повара, или… когда начинаешь об этом думать, понимаешь, как мало осталось настоящих профессий. Потому и людей настоящих почти нет. Может быть, юриста. Или преступницу. Учительницу, скульптора, автослесаря, почтальоншу, охотницу на бездомных собак – что угодно, лишь бы это была профессия делателя.

Третьей позвонила Джульетта, и голос ее звучал многообещающе. Она принадлежала к среднему классу (это очень важно: себя я тоже отношу к среднему классу, но в первом поколении, и то с оговоркой – Дерек работал краснодеревщиком, Айрис была домохозяйкой, я учился в хорошей школе), она обладала ХЧЮ (это значит «хорошее чувство юмора» – на случай, если вы пользуетесь успехом и вам не приходилось знакомиться по объявлениям), у нее была правильная работа (реставратор мебели – любимая, интересная, настоящая работа), не было никаких очевидных дефектов речи, и за полчаса телефонного разговора она не обмолвилась ни словом критики в мой адрес. Сказала, что ей тридцать пять (как мне тридцать девять), брюнетка, привлекательная (здесь звучала уверенность: не «Мои друзья считают меня привлекательной», а «Я привлекательна» – прямо и просто).

Как бы она ни выглядела на самом деле, свидание состоится, так что мне надо начать учиться. И думать. И учиться думать.

А для этого обратимся к воспоминаниям.

2

Прежде чем мы вернемся к предстоящему свиданию, самое время рассмотреть природу, влияние и последствия моего первого поцелуя. Это не касается Айрис, которая, конечно, целовала меня по-матерински, и иногда даже ласково. Несмотря на страсть к сибирским ссылкам, моя мать была, в общем, нормальной и не злобной женщиной.

В тринадцать лет я впервые узнал вкус настоящего поцелуя, и мне была дарована благосклонность. Я плохо помню себя в том возрасте. Знаю только, что, едва выйдя за пределы магического круга детства, стал смотреть на все с легкой скукой, без интереса, и мысль о сексе вдруг возникла у меня в голове, обозначив начало перехода к другой жизни. Значительную часть свободного времени я проводил мастурбируя; отринутое от детства существо находило в мастурбации утешение и лишь в этом нащупало единственные координаты взрослой жизни. В свободное от мастурбации время я посещал школу, или смотрел телевизор, или слушал музыку. Это и составляло всю мою тогдашнюю жизнь.

Но вот о чем мне сейчас следует спросить себя: что именно я думал о девочках в том возрасте? Недоженщины, ведьмы, которые ждут, чтобы в них влюбились. В какой момент начинают они превращаться из не-мальчиков, некоей пустоты, если хотите, в определенную, направленную силу, которая одновременно привлекает и отталкивает? Очевидно, где-то в этом возрасте. В возрасте моего первого поцелуя.

Идея засунуть свой язык в чей-то рот, если смотреть на нее с точки зрения невинного ребенка, отвратительна. Я точно помню, что она меня не прельщала, но я допускал, что это рано или поздно придется проделать, чтобы достичь так страстно желаемой зрелости. И в тот день у меня появилась надежда, что сие произойдет скорее рано, чем поздно, потому что это был день рождения Шерон Смит, и я оказался, к моему величайшему изумлению, в числе приглашенных.

Представьте себе девочку 70-х годов, в школьной форме, с глазами как у панды, увеличенными с помощью непомерного количества косметики. Короткая юбка, блузка с отложным воротником, стрижка под скинхеда. Дешевые мокасины. В свои тринадцать лет она обладала неким неуловимым сексуальным знанием, я это видел, но еще не мог полностью постичь. Между собой мальчики в классе именовали ее оторвой; такое клеймо получала любая девочка, чья сексуальность стимулировала и волновала нас. Это не значит, что мы считали ее плохой или что она меняла любовников как перчатки. Мы уважали ее за «оторванность». Остальные девочки в классе были любимицами учителей, занудами, детьми. Шерон отличалась от них, в ней чувствовалась какая-то сила. Мы старались привлечь ее внимание. Те, кто употреблял прозвище «оторва», чаще всего ее не интересовали: это были слабаки, ботаны, чудики.

Поэтому я был очень польщен приглашением на День рождения Шерон. А произошло это так.

Место действия: школьная раздевалка. Время действия: весна. Действующие лица: я, Шерон и ее лучшая подруга Салли Шоу, толстая и нескладная (у них с очаровательной Шерон не было ничего общего, кроме инициалов). Многие их побаивались и называли за глаза СС – в том числе из-за манеры издеваться над беспомощными и отверженными.

Я пришел с урока физкультуры: на мне шорты и тонкая майка без рукавов. Шерон и Салли в коричнево-черной школьной форме. У Шерон блузка ушита по фигуре и заправлена внутрь, чтобы подчеркнуть уже оформившуюся грудь, юбка короче, чем разрешено.

– Привет, Дэнни.

– Привет, Шерон.

Я краснею, смотрю в пол. Ужасно. Но совладать с собой не в силах. Замер. Что еще я могу сделать?

– Привет, Дэнни.

– Привет, Салли.

Молчание.

– Я хотела тебе кое-что сказать, Дэнни.

– Что, Салли?

– У тебя очень красивые ноги. Стройные. Правда, Шерон?

Шерон кивает.

– Спасибо.

Молчание. Я помню, что они не хихикали, и это меня удивило. Мне казалось, что в этом возрасте девчонки хихикают так же часто, как я мастурбирую. (Интересно, а они тогда мастурбировали? В школе я этим вопросом не задавался, но хихикали они точно. Почти всегда. Однако не в тот раз.)

– Дэнни, на следующей неделе у Шерон день рождения.

– Да, Шерон?

– Да, – отвечает Салли. – Ей будет четырнадцать.

– Четырнадцать?

– Да, – говорит Салли. – Шерон хочет тебя пригласить.

А потом… Не знаю, что на меня нашло. Я был застенчивый и, конечно, чувствовал себя неловко в присутствии девочек, если другие мальчики не обеспечивали мне моральную поддержку. Я был напуган и смущен. Но меня раздражало, что Салли говорила со мной от имени Шерон. Кроме того, у меня было подозрение, что это розыгрыш, что Шерон вовсе не хотела приглашать меня, что они просто решили развлечься на переменке, унизив меня. И я вдруг решил, что с меня хватит.

– Ну, может, тогда Шерон продолжит, – выпалил я. – Мне надоело общаться с ее любимым попугаем.

Салли, конечно, обиделась, а Шерон, к моему удивлению, засмеялась. Салли, с перекошенным от злобы лицом, уже собиралась открыть рот, но, прежде чем она успела это сделать, Шерон заговорила. Не помню, как звучал ее голос, но он был вполне приятный и плохо сочетался с бунтарской внешностью.

– Ты придешь на день рождения, Дэнни?

Я ответил, насколько мог безразличным тоном: «Ладно». Потом бросил взгляд на кислую, злобную физиономию Салли Шоу, развернулся и вышел.

Через пару дней после моей встречи с СС я обнаружил в своей школьной парте конверт. Сначала я подумал, что это уведомление о плохом поведении, поскольку другой корреспонденции ни в школе, ни за ее пределами я не получал. Но тот факт, что конверт был розовым, с тисненой бабочкой на обороте, противоречил первоначальной версии. Внутри лежал купленный в магазине прямоугольный пригласительный билет с воздушными шариками. Текст подтверждал, что я приглашен на день рождения Шерон, 15 апреля, в четыре часа.

Взрослому человеку это может показаться странным временем для вечеринки, но в тринадцать лет мы затерялись в сумерках между детством и юностью. Мы неуверенно двигались между тенью и светом уходящего детства и надвигающейся юности. Шерон временами была сексуальной, взрослой, осведомленной, хищной. А временами – просто ребенком, не по годам развитой маленькой девочкой. Поэтому день рождения назначили на четыре, в присутствии родителей, с тортами и хороводами. Так я себе это представлял.

Как выяснилось, родители не присутствовали. Шерон отличалась своей откровенно ранней сексуальностью, но это было не единственным ее отличием. Хотя по идее и по сути она была скинхедшей, родители ее были хиппи – или теми, кого я тогда принимал за хиппи. Это означало всего-навсего, что ее отец носил джинсы, а не брюки, а мама – толстовки, и они читали книги в твердых обложках, книги, которые покупали, а не брали в библиотеке. Но в школе, где любое событие, едва став известным, обращалось в миф, это был способ сделать непостижимый мир более понятным: семью Шерон Смит окрестили «странной», а ее саму считали сбрендившей девчонкой, клевой и недоступной бритоголовой. В более скучном, повседневном мире миссис Смит была социальным работником, а мистер Смит учил детей в детском саду.