Рык Посейдона - Валерий Негрей

— Проходи к камину. Я сейчас приготовлю.

Феглер пошёл на кухню, а Шпеер направился в зал, где уже горел большой, отделанный под старинный грот, камин. Он мягко опустился в кресло и тепло нагретой от камина спинки, стало приятно растекаться по телу. Он даже не заметил, как дверь неслышно открылась, и в зал вошёл Феглер. За ним прислуга вкатила изящную тележку с целым набором бутылок. Рядом стояло два бокала и ваза с фруктами.

— Кофе сейчас сварят, а пока давай выпьем, — он открыл бутылку и наполнил бокалы. — Так всё-таки, что тебя привело в такое время?

Шпеер взял бокал с коньяком и стал греть его в ладонях. Потом посмотрел вверх на всё ещё стоявшего рядом Феглера.

— Сядь, Альберт! Нам действительно надо сначала выпить, потому что, то, что я тебе скажу, трезвому человеку понять невозможно, — и он залпом выпил бокал. Феглер сделал глоток и поставил бокал на полку камина. — Я приехал к тебе от Бормана. Только что он вызывал меня с Функом к себе.

— А, что, уже вызывает? — по лицу Феглера скользнула ироническая улыбка. Шпеер знал, что Феглер, как и он, недолюбливает Бормана.

— Ну, не придирайся! Приглашал — если тебе так больше нравится… Лучше налей ещё. — Феглер наполнил бокал Шпеера коньяком, но тот пить не стал. — Завтра выйдет приказ фюрера об уничтожении Германии как таковой! — с надрывом в голосе произнёс он.

— Что значит….- уничтожении?

— А то и значит, что приказано будет взорвать или затопить все заводы, мосты, каналы… В общем всё, что будут оставлять наши войска на нашей территории.

— Я надеюсь, что ты в своём уме… или я тебе много налил? — Феглер кивнул в сторону бутылки, и лёгкая усмешка застыла на его губах. По выражению на лице Шпеера он понял, что тот не шутит. — Ты, это серьёзно?

— Да… Кроме этого должна быть изъята вся техническая документация и уничтожена… Я надеюсь, теперь ты понимаешь, что это значит? Думаю, без нашего любимого Мартина здесь не обошлось. — Шпеер сделал глоток из бокала.

— Но ведь ты только что от него! Что он говорит?

— Ты что, не знаешь его!? Это приказ фюрера и всё…, а там разберись, чей он на самом деле!

— Да…, знаю!

Они замолчали. В камине потрескивали поленья, издавая иногда шипящие звуки и отбрасывая отблески пламени на стоявшие на столике бокалы и бутылки. Дрова были явно сырыми и потому, отскакивающие от них угли долетали до кресел, в которых сидели двое погружённых в свои мысли мужчин.

— Я тебе вот что скажу, — первым прервал молчание Феглер, — этого следовало ожидать… Где-то с полгода назад, ещё до покушения на фюрера, на твоём месте сидел Ялмар. Мы говорили тогда обо всём — об оружии, о положении на фронте…

— Наверное, о женщинах. — Шпеер улыбнулся и допил налитый ему коньяк.

— Ты сейчас шутишь потому, что находишься в положении человека, у которого нельзя отнять то, чего у него нет…, а мне приносишь весть о том, что завтра будут взрывать мои заводы, мастерские!.. Что вы там ещё наметили!? — голос Феглера стал резким и громким. Он сам почувствовал это и замолчал. Пауза явно затягивалась. Шпеер встал и стал прохаживаться по залу.

— Не сердись, Альберт! Ты прекрасно знаешь, кем и где принимаются все решения.

— Да! Знаю!.. Но я знаю и то, что мы отвалили вам кучу денек не для того, чтобы получить такой вот результат!.. Ялмар правильно сказал, что мы посеяли в немцах страх и надежду. Что вперёд — я не знаю. Надежды исчезли уже давно, а скоро исчезнет и страх… Наверное, первым симптомом и было покушение.

— Насколько я осведомлён, Ялмар не имеет к этому никакого отношения.

— Кстати, некоторые наблюдения — если они будут тебе интересны… Ни американцы, ни англичане на своём фронте не бомбят наши промышленные объекты… Как ты думаешь, почему?… Значит, на что-то рассчитывают?

— А что там рассчитывать! Все прекрасно знают сколько там ихних денег и просто так вдолбить их в землю им никто не даст… Это, кстати, спасение и для нас.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы пытаемся договориться с ними, хотя-бы о прекращении огня.

— Кто это — мы?

— К сожалению большего я тебе сказать не могу, так как сам не очень владею этим вопросом.

— Да, прав был Фриц, когда бежал в тридцать девятом… Многие тогда посмеивались над ним.

— Ты имеешь ввиду Тиссена?… Ты ведь знаешь, что он в лагере.

— Знаю. — Они замолчали ненадолго, и лишь потрескивание дров в камине нарушало ночную тишину в зале. — Ты что-нибудь предпримешь?… Переговори с фюрером. Вы ведь лучшие друзья.

— После покушения он уже никому не доверяет… Хотя, наверное, ко мне это не относится… От тебя я еду к нему на совещание, но…, наверное, бесполезно.

— Что значит бесполезно? Вы что там, все с ума посходили!? Ты…, представляешь, что будет, если вы взорвёте хотя-бы два-три химических производства?… Да через два-три дня нас не надо будет бомбить! Мы просто сдохнем в собственных постелях и сортирах! Ты, что, не понимаешь этого?… А, то, что мы понаделали на этих заводах!? Там хватит для всей Европы!.. Мы с тобой не на русских просторах и бежать можем только разве… в Африку… Да и там нас не очень ждут.

— Успокойся, Альберт! Я всё это прекрасно понимаю! Ты видно забыл, что я пока ещё рейхсминистр вооружений… Хотя-бы поэтому, я не хочу этого. И не забывай — не сделаем мы — сделают русские.

— Возможно…. но это будут они, а не мы с тобой… Кто ещё знает об этом?

— Пока, никто.

Они проговорили ещё с полчаса и Шпеер стал собираться в обратную дорогу. Уже стоя на крыльце, он молча протянул руку и запахивая плащ, сказал:

— Попробую сделать всё возможное, но я не господь бог. Если ничего не получится, то у нас будет не так много времени. Ты знаешь — Гиммлер долго не раскачивается… А ты свяжись с директорами и объясни им положение дел. У тебя это получится проще… И будь осторожен, — они попрощались и машина Шпеера, выехав с виллы на ночное шоссе, набирая скорость, устремилась в сторону Берлина.

Шпеер ехал в машине и пытался сосредоточиться на том, как ему начать разговор с фюрером. Он не был уверен в правильности этого приказа, но у него не было и уверенности в аргументах против него. Феглера можно понять. Он вложил в мощь Германии миллиарды марок и хотел бы что-то получить взамен. Но и фюрер этим приказом не оставлял себе никаких шансов на возрождение Германии. Это могло быть концом не только страны, но и нации.

В постоянно пересекающихся в его мозгу сомнений и надежд, иногда проскакивала мысль о никчёмности его собственной жизни за последний десяток лет. Он растратил своё архитектурное дарование на создание помпезных, абсолютно чуждых как городу, так и времени, сооружений. Всё это делалось в угоду какого-то будущего величия своей страны и, чего греха таить, самого себя. Творения «великих» он хотел превзойти не красотой и благотворностью, а величиной и надменностью над прошлым… И вот сейчас всё это должно было уйти в небытие. А ведь начиналось совсем не так. Наверное, и заканчиваться не должно так. В одном он был уверен — ни один управляющий заводом, а тем более его владелец не будет сам уничтожать то, во что вкладывал силы, знания, да и деньги, в конце концов. И это его несколько успокаивало. Да и фюрер многих из них знал лично ещё с мая тридцать третьего года. Он хорошо помнил эту встречу 29 мая 1933 года. Фюрер созвал тогда совещание ведущих промышленников и финансистов Германии. Никогда прежде Шпеер не видел вместе всю экономическую элиту рейха. Там были Крупп и Тиссен, Стиннес и Бош. Зал совещания пестрел от белоснежных манишек и чёрных сюртуков, военных мундиров и блестящих смокингов. Эта встреча произвела на него неизгладимое до сих пор впечатление и заставила поверить в то, что под широковещательными заявлениями Гитлера действительно существует мощная материальная и финансовая база национал — социалистической партии, членом которой он был. И вот через несколько дней должно было произойти что-то такое, что вряд ли было бы понято этими людьми. И одним из первых, к кому они обратятся за разъяснением этого приказа, будет он — Шпеер. И где-то в глубине души теплилась эта надежда на свой успех в предстоящем разговоре. Ведь теперь уже за его спиной стоят всё те же Сименс, Крупп, Феглер. Сейчас эти воспоминания придавали ему некоторое спокойствие и уверенность.