Ренни - Джессика Гаджиала

с определенными, но сдержанными изгибами бедер, груди и задницы. Но это лицо, блядь, стало тем, что поставило меня на колени.

Я всегда питал слабость к экзотике, особенно к той, которая намекала на смешанное происхождение, которое было трудно определить. А округлое лицо Мины, карие глаза и длинные блестящие каштановые волосы намекали на что-то европейское и что-то азиатское.

Голландцы и японцы, как оказалось.

Затем, конечно, был тот факт, что она была из Хейлшторма — армейские штаны цвета хаки и белая майка, которая никоим образом не скрывала, насколько чертовски идеально она была сложена.

Видите ли, в прошлом я думал, что люблю мягкость в девушках. В моей жизни было много тяжелого и хладнокровного, когда я повзрослел и начала гоняться за юбками, я хотел мягкости, я хотел нежности. По большей части, это было то, что у меня было.

Я очень уважал таких крутых женщин, как Ло, Джейни и Мейз. Я знал, что нужно мужчине в этом мире, чтобы заслужить уважение, и я знал, что для женщин это примерно в три раза труднее, и работа над этим была бесконечной. Тебе всегда нужно было бороться за это.

Но хотя я любил и уважал их как коллег и старух моих братьев, они просто не были тем, чего я хотел. Мне нравились чашечки чая. А они были стаканами виски.

Потом появилась Мина.

И Мина работала в Хейлшторме.

И Мина была жесткой.

Сначала вы этого не замечаете. Это был скрытый вид жесткости. Она не была агрессивной в вашем лице, и ее навыки не были похожи на создание бомб или надирание задницы. Она не была физически крепкой. Она была эмоционально напряженной.

Может быть, именно это и имело для меня значение. Видите ли, когда люди оборонялись, когда они одержимо поддерживали свою жизнь в порядке, когда они прилагали реальные усилия, чтобы оставаться спокойными и отстраненными, обычно из этого следовало, что все это было маской. Под ней царил хаос, а не порядок. Под ней было тепло и слишком много заботы, а не холод и сдержанность.

Это могло быть так же просто, как то, что я был одержим, слишком увлечен наблюдением за тем, как тикают чертовы часы, поэтому мне нравилось разбирать их на части и видеть внутренности. Мне было бы просто интересно увидеть ее теплой и нежной, понять, почему она так боялась показать это.

Но по прошествии нескольких недель какая-то часть меня думала, что, возможно, это было нечто большее.

Я также был впечатлен ее безумной самодисциплиной. Видите ли, я не был слишком самоуверенным, но я знал, что я чертовски обаятелен, когда хотел этого. И я делал это. Постоянно. И она продолжала не замечать этого. Я не особо жаждал провала, но с ней ничего не мог поделать. Я не хотел сдаваться.

Это было то, что ребята находили забавным, когда они не переживали из-за угроз.

Так вот почему я оттолкнулся от стены и поймал ключи в воздухе, когда Рейн бросил их мне.

— Я поведу, — сказала Мина, подходя ко мне и засовывая телефон в один из объемистых карманов своих брюк цвета шалфея (прим. перев.: серый с зеленым подтоном). Они не должны были быть сексуальными. Они были предназначены для практичности, а не для сексуальности. Но независимо от намерений дизайнера, они выглядели чертовски сексуально на ее стройных, длинных ногах. Черная майка, которая была на ней, не совсем скрывала ее несколько маленькие, но идеальные сиськи.

— Ангельское личико, чем бы дитя не тешилось, — сказал я, покачивая брелок на пальце. Ее глаза вспыхнули, зная, что я прикалываюсь над ней, потому что я знал, что она знала, что ей не нравится, когда к ней прикасаются. Или, может быть, точнее, ей не нравилось, когда я прикасался к ней. И как бы осторожно она ни снимала этот брелок, ей придется немного прикоснуться ко мне.

— Не называй меня ангельским личиком, — сказала она пустым тоном, как всегда, когда просила кого-то не называть ее ласково. Это был коленный рефлекс. Она говорила мужчинам, чтобы они не делали этого все время. Почему, я не был уверен. Но это была лишь одна из многих вещей, которые я хотел выяснить о ней.

Она удивила меня, протянув руку, забрав связку ключей и отвернувшись. Это произошло так быстро, что я едва почувствовал ее прикосновение. Очевидно, она была из тех женщин, которые «срывают пластырь».

Мне это понравилось.

— Ты идешь? — Спросила она, не глядя на меня, когда повернулась к двери в новый гараж, где мы припарковали пуленепробиваемый внедорожник, чтобы нам не пришлось выходить на открытое место и рисковать быть застреленными, прежде чем мы сядем в безопасную машину.

— Конфетка, я бы последовал за тобой на пасеку, покрытую медом, — сказал я, идя в ногу за ней. — Я знаю, знаю, — сказал я, когда она замолчала, направляясь к водительскому сиденью, — тебя поразил мысленный образ меня без рубашки и покрытого сладким, липким…

— Ренни, — оборвала она меня, поворачиваясь лицом ко мне на пассажирском сиденье.

— Да? — спросил я, когда она ничего не сказала.

Она замолчала на секунду, как будто потеряла ход своих мыслей. И я знал, что она либо должна была, либо не хотела признаваться в том, о чем думала, потому что она неуклюже споткнулась: — Не называй меня конфеткой, — прежде чем щелкнула ремнем безопасности, развернув машину и нажав кнопку гаражной двери.

— Я могу это сделать, — признался я. У меня заканчивались прозвища для нее. Каждый раз, когда она отвергала одно из них, я соглашался не называть ее так. И я больше этого не делал. Ей нравились ее границы. И если я собирался узнать ее более плотским способом, я должен был уважать их. Даже если моя конечная игра состояла в том, чтобы, наконец, узнать ее достаточно хорошо, чтобы вырвать преграждающие знаки и выбросить их. — Итак, — сказал я, когда мы ехали по городу в полной и абсолютной тишине, — какую музыку ты любишь?

— Просто сдайся, Ренни, — сказала она почти грустным тоном.

— Если ты искала какого-нибудь легкомысленного бету, Мина, то вхождение в комплекс МК, вероятно, было не самым умным твоим шагом.

— Я не искала никакого мужчину, — сказала она, на долю секунды скосив на меня свои чертовы гипнотические карие глаза. — Я выполняла работу. Я пытаюсь выполнить работу. Ты просто пытаешься…

— Сделать тебя горячей, потной и голой подо мной?

Она на самом деле немного фыркнула на это, вероятно, не ожидая этого, и я увидел, как ее редкая улыбка осветила ее