Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том I - Френч Джон

Безумные вспышки света заплясали по театру, и даже Юлий, с его нечеловеческой ловкостью и остротой чувств, на миг потерял равновесие под новым ударом музыки, хлынувшей из оркестровой ямы. На этот раз в мелодии звучали мрачные полутона, и она навевала грусть и саднящую тоску близящейся неотвратимой трагедии. Волны гармоник катились по «Ла Венице», накрывая зрителей с головой, вновь вдыхая в них ту энергию и те ощущения, что они впервые испытали год назад на Лаэре — кто-то — войдя в Храм с болтером вслед за Фулгримом, кто-то — с пиктером и мольбертом вслед за Беквой и Каэсороном.

Эффект оказался ожидаемым, но от этого не менее потрясающим. Дрожь наслаждения прошла по собравшимся, словно они на миг превратились в единое живое существо, а волшебные ноты музыки продолжали ласкать их тела и души, проникая во все уголки. Нечеловеческие цвета полыхнули в воздухе, возникнув словно из ниоткуда, и, в миг, когда музыка взлетела на новую, уже неописуемую словами высоту, над сценой загорелся второй яркий прожектор, вырвавший из тьмы стройную фигуру Коралины Асенеки, примадонны великой «Маравильи».

Никогда прежде Юлию не доводилось слышать выступлений Коралины, и он оказался совершенно не готовым к абсолютной виртуозности и уникальной силе её голоса. Плавный тон пения Асенеки казался идеальным, он вступал в диссонанс с дергаными ритмами симфонии Беквы и достигал столь высоких нот, что казались недоступными человеку. Коралина же легко преодолела грань, и энергия её дивного сопрано вырвала Юлия за пределы пяти доступных ему чувств, меру наслаждения которых уже нельзя было превысить.

Он подался вперед, свесившись над краем ложи, и безудержно захохотал, не в силах противостоять яду блаженства, превратившего его кровь в бурлящее ледяное пламя. С размаху прижав к ушам ладони, Каэсорон сумел немного опомниться и даже услышать голоса хора, уже давно подпевавшего Коралине. Их поддержка, казалось, помогла Асенеке и её сопрано добраться до нот, которых уже точно не могли слышать смертные — но слышали Дети Императора, принявшие в себя имплантаты Фабиуса Байля, извлеченные из уничтоженных ими лаэран. Юлий, в краткий миг просветления, понял, что эта музыка и эти песни никогда не предназначались для людских ушей.

Чудовищным усилием Каэсорон отвернул голову в стороны от певицы и медленно оглядел «Маравилью», борясь с наслаждением и обдумывая то, что видел и слышал со сцены. Неужели во Вселенной жили существа, способные слышать музыку столь ужасающей силы и сохранять трезвый разум? Из ниоткуда, Юлию пришло в голову сравнение мелодии и песни с родовыми криками прекрасного и страшного божества, пробивающего себе путь в реальность…

Эйдолон и Марий, заметил Первый Капитан, наслаждались представлением столь же сильно, как и он сам, и недвижно сидели на пышных креслах, прикованные к ним невыносимым восторгом, словно цепями. Челюсти обоих воинов широко распахнулись, словно они пытались подпевать Коралине Асенеке. Однако же, неудержимая паника сияла в их глазах, Десантники со страхом понимали, что из их разинутых до хруста костей ртов исходит лишь нечто неслышимое другим. Со стороны воины напоминали гигантских змей, раззявивших пасти и собирающихся целиком проглотить несчастную жертву. Тряхнув головой, Юлий понял, что из глоток его собратьев все же исходят мерзкие, жалкие вопли на самой грани доступной ему слышимости, и испугался за друзей, решив вдруг, что примарх может убить их на месте за столь наглое неуважение к волшебному таланту певицы.

Но Фулгрим не обращал внимания на своих последователей, он, вцепившись в бортик Гнезда Феникса, наклонился вперед, к сцене, словно идя навстречу порывам ураганного ветра. Белые волосы рассыпались по плечам, темные глаза сверкали фиолетовым огнем, мерцающим в «такт» какофонии.

— Что происходит? — завопил Каэсорон, но мелодия подхватила его голос и, сделав частью себя, унесла в никуда. Все же услышав, примарх повернулся в его сторону, и Юлий испустил ещё один безумный крик, увидев в фиолетовых глазах Фулгрима эпохи безбрежной тьмы, галактики, полные угасающих звезд, и неизвестную силу, струящуюся из их глубин.

— Лучшее, что можно представить, — тихо прошептал примарх, но его голос заставил Юлия рухнуть на колени в благоговейном страхе. — Хорус говорил мне о силе, но я и не надеялся, что…

Каэсорон упустил последние слова Феникса, пораженный тем, что видит сопрано Асенеки и сопровождающую его мелодию. Музыка, разлившись по залу, окружала зрителей подобно огромному живому созданию, и многочисленные возгласы и выкрики собравшихся говорили о том, что Юлий не одинок в своем видении. Секунду спустя перед глазами Первого Капитана развернулась ужасающая и захватывающая картина: Летописцы, потеряв рассудок от страха и блаженства, набрасывались с кулаками, ногами и зубами на лучших друзей, стремясь затушить бушующее внутри них пламя чужой или собственной кровью. Большинство, впрочем, накинулось на соседей с не столь смертоносными, но не менее низменными целями, и скоро вся «Ла Венице» обратилась в огромное раненное чудовище, извивающееся в конвульсиях смерти и наслаждения.

Но не только на Летописцев подействовала ожившая музыка. И Астартес оказались не в силах противостоять ужасающей мощи «Маравильи». Их разум, разум простых воинов, не выдержал перенапряжения чувств, вид льющейся крови окончательно сорвал с Десантников оковы рассудка, и они начали действовать единственным известным им путем, пытясь найти успокоение в привычном смертоубийстве. Оргия уничтожения охватила Детей Императора, и вскоре кровь Летописцев как ручиек стекала по ступеням вниз, к авансцене, на которой не умолкала ожившая музыка Беквы Кински

Юлий услышал громогласный, потрескивающий и шипящий звук, словно кто-то бешено рвал в клочья огромное полотно из парусины, и, обернувшись, увидел гигантский портрет Фулгрима, корчащийся на холсте и растягивающийся во все стороны, словно пытась вырваться из рамы. Яркое пламя сверкнуло в глазах двойника примарха, и раздался стонущий крик, оставивший в душе Каэсорона сквозную рану, отравленную чудовищной жаждой блаженства и обещаний ужасных наслаждений.

Призрачные огоньки, устремившиеся ввысь из оркестровой ямы, разом вспыхнули по всей «Ла Венице», они напоминали нечто вроде жирной слизи, подсвеченной внутренним электрическим светом. Приглядевшись, Юлий понял, что огоньки вылетают из раструбов странных инструментов, превращаясь из звуков мелодии в полуживых, змееподобных существ с текучей, сияющей и многоцветной плотью. Безумие и похоть струились в их телах, и те, кого касались щупальца призрачного света, немедля отдавались самым диким мрачным желаниям своего подсознания.

Оркестранты играли так, словно их тела уже не принадлежали им, лица музыкантов обратились застывшими в ужасе ритуальными масками, а руки неистово метались по пультам и трубкам инструментов, управляемые чьей-то чужой волей. Мелодия крепко держала музыкантов в своих тисках, не давая и думать о том, чтобы прекратить игру.

Юлий уловил агонизирующие нотки в голосе Коралины Асенеки, и сумел перевести взгляд от оркестровой ямы на авансцену, где примадонна изгибалась в нечеловечески быстром, диком и безумном танце, а хористы выли и скрежетали в неестественном контрапункте. Конечности певицы болтались в воздухе, скрученные подобно жгутам мокрого белья, и Первый Капитан очень четко услышал, как треск её костей вливается в какофонию миллиона мелодий, заполнивших «Маленькую Венецию». Коралина была мертва, жизнь угасла в её глазах, каждая кость в её теле обратилась в прах — а песня все лилась из перекрученного горла.

Безумие, кровожадность и похоть, охватившие «Ла Венице», достигли новых высот, плоть каждого из собравшихся в зале уже занялась жарким огнем наслаждений, эмоций и звуков, струящимся со сцены. Юлий видел, как Астартес забивали Летописцев до смерти, взрывали их как шарики с колой, пили их кровь, пожирали дымящееся мясо, срывали острыми обломками остей кожу с полуживых тел и заматывались в сочащиеся сукровицей куски, словно в плащи из жутких ночных кошмаров.